Печеньки для заблудших душ

Глава 1

Город принял ее так, как принимал серую пыль — естественно. Лида нашла в дальнем крыле вокзального здания пустые комнаты, за которыми был склад: полки вдоль стен, на одной еще стоял пустой деревянный ящик для яблок, пахнувший сухой сладостью. Высокое окно выходило прямо на перрон, и в этом окне золото ближайшего фонаря ложилось полосой, как масло на корочку хлеба. Лида провела ладонью по полке. Пласт пыли сбился серым пушистым комком. В темном углу она обнаружила старый, но добротный стол, в одном ящике чистые полотенца. Она достала одно, прижала к лицу, и ткань отчего-то пахла солнцем, которого здесь никогда не было. Возможно, это всего лишь ее память о нем. На складе Лида нашла одну узкую дверь, за которой чудесным образом нашлась маленькая печь. Кирпичная, с изношенным чугунным зевом, но прекрасно работающая.

Лида также нашла в магазине на одной из улиц мешок муки. Мешок не был ни новым, ни старым: он был таким, каким должен был быть мешок муки в городе, по крайней мере таким, каким она могла вообразить подобный мешок. Мука в нем оказалась сухая, от чего у Лиды защекотало в носу. Она также нашла подходящий кувшин в посудной лавке и вода уже была в нем, чистая и прохладная, как горная, хотя ни реки, ни озера в городе не было. Сахар был упакован в бумажные пакеты в пустой кондитерской. Соль лежала в маленькой глиняной чаше в одном из неработающих кафе. На крышке кто-то много лет назад выцарапал волнистую линию. Дрожжи Лида заприметила в магазине почти у самого вокзала. В баночке, с крохотными гранулами.

Она закатала рукава, словно вспомнила, что это нужно обязательно. Тело помнило и благодарно откликнулось, сняв с Лиды нестерпимое волнение. Сначала вода, медленно, как если бы она тратила ее из своего именинного запаса. Мука из сита легла парой белых холмов. Щепотка соли, взятая тремя пальцами; Лида улыбнулась: эти три пальца были созданы для такой щепотки. Сахар. Теперь дрожжи.

Лида начала мешать ложкой, потом рукой. Когда пальцы коснулись холодной влажной массы, все в ней отозвалось негромким гудением. Тесто взяло в себя всю муку и Лида обрадовалось, будто вспомнила свою первую выпечку. Но она не помнила. Работа с тестом лишь приносила утешительную радость и понимание, что она на своем месте.

Пока тесто набирало силу, Лида присела на край стола и слушала, как пространство вокруг словно перестраивается: в комнату вошло тепло. Не из печи, а, казалось, изнутри нее самой. Она подумала, что может стать здесь тем, кто подает теплое утешение другим. Не потому, что так надо, не от скуки… а просто потому, что в ее руках была эта возможность и она не хотела скрывать свои навыки. Возможно, даже хотела гордиться ими. К тому же, навык — это связь с собой, крепче имени.

Когда печь шумно разгорелась, комнату заполнила жизнь. Лида подняла тесто, легонько оправила в кадушке, собирая его в податливый ком. На столе осталась белая россыпь муки. Лида выложила тесто и с упоением налепила булочки с сахаром и изюмом, косички с орехами и шоколадной крошкой. Пальцы будто танцевали без музыки. И каждое движение приносило спокойствие.

Первые корочки булочек зарумянились, и Лида достала противень. Она прислонилась к столу бедром, почувствовала, как тепло от печи пыхнуло по телу, как невидимая кошка. В этой физической близости с огнем было что-то интимное, честное, как в прикосновении любовника — без обещаний, без слов, с внутренним знанием: я есть.

Скоро запах разошелся по всему залу вокзала. Такой мягкий, терпкий, сладко-солоноватый и наполняющий. Запах хлеба — запах дома. Он пролился на перрон, и фонари будто стали светить теплее. Из темноты вышла фигура. Это была душа мужчины. Такой растерянный, с руками в карманах, он шел, не зная, куда. Запрокидывал порой голову, как будто там мог увидеть ответ. Он остановился, вдохнул и вдруг осел на скамейку, закрыв лицо ладонями, как будто только сейчас позволил себе плакать. Лида отрезала кусок горячей буханки и намазала маслом с пряностями, подержала его, чтобы мужчина не обжегся, и подошла.

— Возьмите, — сказала. — Здесь это бесплатно.

Мужчина поднял глаза. Они были пустые и заплаканные. Он взял хлеб, пальцы его дрожали. Тепло почти незаметно проскользнуло между их кожей и Лида вдруг ощутила, как в ней разжимается что-то, что описать сама себе она не могла. Она не знала, уедет сейчас мужчина или нет, какой поезд выберет, но рядом с его непреодолимой бедой, она могла быть полезной. Тело знало: в каждой дольке хлеба и рассыпанной щепотке соли есть смысл.

Шарль стоял в дверях, как привычная статуя. Он не улыбался, не хмурился, а наблюдал. Но когда незнакомец, поев, стал чуть ровнее дышать и когда Лида вернулась к печи, он к ней подошел и так точно, будто ставил на полку нечто хрупкое, сказал:

— Пекарня, — произнес как констатацию. — Вы решили открыть пекарню.

— Я решила выполнить то, что мое тело умеет лучше всего, — ответила Лида, и улыбнулась. — И дать этому месту запах, который не пугает.

Он кивнул, и это был кивок не формальный. В нем были морщины возраста, времени, проведенного рядом с чужими выборами.

— Вы знаете, — охотно признался Шарль, — это будет полезно. Души приходят по одной. Им редко есть что держать, кроме бумажки в кармане и пустоты в груди. Полагаю, что иногда кусок хлеба может стать мостом к успокоению.

— А иногда нет, — сказала она, и взгляд ее стал острым. — Люди, кажется, не умеют уходить легко. Я, как оказалось, тоже не умею.

— Здесь можно научиться, — тихо ответил Шарль. — Или хотя бы попробовать. — Он посторонился, будто уступая дорогу не ей, а запаху, и добавил, зная, что повторяется: — Я напомню, только, что правило выбора для всех одно.

— Да, — отозвалась она. — Вы, кажется, говорили об этом уже.

И кивнула так, как кивают врачу после диагноза, который еще нужно переварить.