Печеньки для заблудших душ

Глава 2

Ночь не наступала, и утро не начиналось: вечереет — слова Шарля оказались такими точными.

В этом робком сумраке, где фонари сохраняли равновесие, Лида жила. Она пекла. Брала муку, как берут ответственность, аккуратно, не сыпя больше, чем нужно, не экономя больше, чем следует. Вода появлялась. Дрожжи давали маленькие жизни, которые вспухали под полотенцем. Иногда капризно, иногда послушно. Пока хлеб был в печи, она сидела у окна и смотрела, как приходят поезда. Два, всегда два. Они приходили с разными паузами, как волны: иногда один за другим, без дыхания между, иногда с длинной тягучей пустотой. У каждого один и тот же непроницаемый цвет, одни и те же окна. Внутри мягкие кресла, неизвестный свет. Двери открывались, приглашая, а не требуя. Души несмело подходили, как будто их сто раз учили тут не шуметь. Они держали свои билеты, порой неутешно сжимая, будто бумага могла дать правильный ответ. Некоторые, почувствовав запах хлеба, задерживались, просили кусочек, садились за стол. Лида не спрашивала, о чем их жизни, откуда их шрамы, как звучат их страхи. Она просто давала им умиротворение. И тепло ее выпечки делало свое: делало дыхание ровней, позволяло плакать.

Лида видела, как одна девушка с выгоревшими волосами уехала первым поездом, не дождавшись, пока остынет булочка, и оставила на тарелке отпечаток слегка потных пальцев; как мужчина в строгом пальто долго сидел, слушая тиканье несуществующих часов, и в итоге ушел к второму поезду; как старуха, заикаясь, произносила чью-то молитву, которой не помнила слов, и смесь смеха и слез у нее на лице делала каждую морщину глубже.

Иногда Лида, подперев щеку ладонью, спрашивала себя: вернулась бы она? Обратно туда, где боль? В ее теле что-то в это время ворчало: бояться правильно. Но также она чувствовала, что там, где ее жизнь, есть кто-то — или нечто — что просит ее: «Останься». Это «останься» в ее памяти было как комок невысказанности, усталости, привязанности, горя.

Она не знала, какова ее жизнь и где ее работящее тело. Может быть, ответы в тонкости корки, которая трескается, когда достаешь хлеб из печи. Эти трещины прекрасны, потому что обещают обнаружить под собой мякиш. Может быть, все решения такие: где трещина в тебе дает кому-то обещание чего-то нежного и успокаивающего.

Шарль приходил редко. Его вежливость не позволяла быть навязчивым. Когда он приходил, то никогда не садился. Он стоял, слушал, наблюдал. Его трость была рядом с его ногой, не касаясь пола. Когда Лида спрашивала его о мире вне рельс, он отвечал обтекаемо. Один раз он сказал:

— Для душ, мадемуазель, дорога выбора бывает и короткой, и длинной. Но на длинных всегда есть ощущение дома. Иногда это скамейка и стакан чая. Теперь это запах хлеба. Вы сделали из вокзала дом, не изменив ни одного правила.

Она улыбнулась и неожиданно почувствовала, как его фраза ей льстит. И не только льстит, а греет. Она подумала, что в этом строгом мужчине, педантичном и безупречном, есть нежность. Такая осторожная, бережная. Он эту нежность прячет так же тщательно, как протирает наболдашник своей трости платочком в перерыве между поездами.

В один из вечеров в зал пришел дождь. Дождь не мог сюда прийти. Ведь в городе не было ни неба, ни времени. Но запах, звук, кожа, все трепетало: дождь. И он пришел. Он стучал по стеклам, словно бы шел по старым снам. Лида стояла у двери, прислонившись лопатками к дереву, и чувствовала, как новая влага ложится на кожу тонкой пленкой. И в ней впервые возникла острая тоска по касанию. Не романтическому, не к чьим губам и шеям, а простому, земному человеческому: когда в конце дня кто-то приходит на кухню, и ты ставишь перед ним тарелку, и он кладет ладонь на твою руку на столе, не глядя, не требуя благодарности, а просто так, признавая мир с тобой общим.

Она развела руками тесто, слушая как оно дышит. Ее движения были медленны и внимательны. Внутри души теплел такой же медленный огонь: не то чтобы ее тянуло к кому-то, нет, она даже не знала, есть ли в ее мире место для таких тяг. Но она бы хотела влюбляться. Ей нравилось осмыслять сам процесс, тепло нежных встреч, возможность отдавать. Ее бы влюбленность была зрелой. Она бы не закипала, кожа не покрывалась бы румянцем от ожидания; но где-то внизу живота всегда бы лежал мягкий, приятный шар — обещание нежности. Если бы она выбрала поезд в жизнь, она бы хотела вернуться и быть любимой, или какой тогда во всем этом смысл. Лучшая жизнь — обещание того, что где-то, в любом исходе, найдется человек, который прижмется к ней теплом так, как тесто прижимается к ладоням. Но что-то внутри подсказывало, что ее фантазии лишь глубокие позабытые сны, ничего не имеющие общего с реальность.

Иногда, когда в комнату заходили новые, растерянные души, Лида поднимала глаза и встречала взгляды, в которых узнавание было мгновенным: будто они учились в одной школе, или ездили в одном автобусе, смотрели из соседних окон на одну и ту же липовую аллею. Иногда в этих взглядах пробегала искра, и эта искра жгла, напоминала, чего у нее не было: конкретных событий, воспоминаний.

Одна женщина с красными часами на запястье взяла хлеб и сказала: «Ты пахнешь домом». Лида улыбнулась и ответила: «У нас превосходная мука». Но знала, что не только. Мужчина с татуировкой, поднес кусок ватрушки к лицу и тихо сказал: «Я вспомнил, такие же были у бабушки».

Со временем Лида поняла: чужие воспоминания, как соль, усиляли вкус ее потерянной жизни. Ее собственные пока молчали. Иногда по ночам, если можно было назвать ночами то, что не становилось ночным по-настоящему, она лежала на лавке, где когда-то проснулась, и прикладывала к виску ладонь. Под кожей тихо пульсировала кровь, как вода в трубе. И в этот ровный звук вкрадывалось, чуть-чуть, то шум машинной дороги, то шепот волн или стук неясных предметов. Призрачная вереница каких-то фрагментов, которыми можно было распознать свой конец.

Лида понимала совсем немного: там был выбор и она его не сделала. Или сделала, но поздно. И все вокруг, все в этом вокзале, подталкивало ее к тому, чтобы сейчас она научилась выбирать.