Печеньки для заблудших душ

Глава 3

Дни, вечера текли. Свечение фонарей не менялось, но каждый день что-то менялось в ней. Лида стала замечать маленькие тонкости обитания в этом мире. Как Шарль, беря с полки стакан для воды, всегда поворачивает его, чтобы линия декора совпала с линией полки; как деревянная ложка, прислоненная к миске, оставляет на ней слегка влажный след, похожий на полумесяц; как пыль в золотистом свете двигается, завивается в спираль. И в этой внимательности была медленная нежность, обращенная к миру. Лида думала о возвращении, как о хлебе, который не успел дойти; думала о Суде, как о печи, в которую кладут сырое. И понимала: печь — место, где меняется форма. Суд — возможно, тоже.

Чтобы занять себя, чтобы не утонуть в безысходности, она навела порядок в своем маленьком царстве. Повесила на дверь табличку: Пекарня. Аккуратные, ровные буквы. Рядом еще одну попроще: Тишина приветствуется.

Однажды утром или вечером Лида нашла на подоконнике маленький букет сухой лаванды. В этом городе растения не росли, но аромат был свежим, вкусным, почти резким. Она поставила лаванду в стакан с водой и улыбнулась. Возможно, это был Шарль. Хотя он ничего не сказал.

Чуть позже она сшила в пекарню занавески из полотна, неожиданно найденного в шкафу. Нитка ложилась ровно, линии рельс. Ее пальцы тоже помнили это. Должно быть, иголка часто бывала в них.

Лида выставляла булочки на деревянных подставках, которые называла чудными именами: тишина, дыхание, мужество, перемирие. Люди выбирали по названию и, как замечала Лида, не ошибались. Иногда сама она давала кому-то «перемирие», хотя тот просил «мужество». И наоборот. Она чувствовала, что так будет лучше. Хотя объяснить почему не могла.

Шарль однажды задержался у входа чуть дольше. Он вдруг внимательно все оглядел. Его взгляд задержался на новых бантах, завязанных на занавесках, на скатерти, на полочке с сухоцветами. А потом произнес:

— Вы, мадемуазель, изменяете пустоту с изяществом достойным восхищения, — и чуть улыбнулся.

— А вы, — ответила Лида, — своим присутствием с тем же изяществом избавляете меня от одиночества. Спасибо.

Она увидела, как его взгляд на мгновение потеплел. Потом Шарль вернулся к своей ровности, к вечереющему спокойствию.

Так и шло время, которое никогда не менялось. Лида не торопила себя. Она училась сворачивать кромку теста внутрь, чтобы оно держало форму, и размышляла о том чего так и не вспомнила. Где в ее жизни были кромки, которые сдерживали ее форму? Почему ей так легко удается воодушевлять других, но сама внутри она все такое же расползающееся нестабильное тесто.

Вспоминала отрывочно вкус апельсинового варенья, пару карих глаз, и смех ребенка. Может, ее собственного, а может соседского. Она ничего не чувствовала к этому смеху. Будто это было важно для нее, но не было ее жизнью. При каждом таком всполохе, сердце замирало. Лида пыталась мысленно ухватиться, развернуть, понять… Но все проходило и она возвращалась мыслями к своей пекарне и понятной рутине.

Порой она прогуливалась в город. Чаще для того чтобы найти что-нибудь. Никогда не знала, что ищет, но что-нибудь интересное всегда находилось. Лида медленно шагала по улочкам и слушала тишину. Пустые дома все также стояли молча. На ступенях песок. В витрине сапожной аккуратно выставленные колодки, на прилавке запылившаяся табличка: Чиним аккуратно. На столе в маленьком кафе чашки из белого фаянса с трещинами, похожими на вены. В окне парикмахерской табличка Воскресенье — была ее любимой. Календарь без движения.

Лида любила приходить в самую дальнюю улочку, где фонари стояли не так близко, и смотреть на песчаную гладь, уходящую в никуда, как море уходит к линии горизонта.

Тогда она с улыбкой думала: может, когда-нибудь она все-таки уедет отсюда. Будет ли она помнить это место? Или, как только шагнет в поезд, все забудется?

Но сейчас… вечереющий свет был ее временем. А шорох поездов — будильником.