Печеньки для заблудших душ

Глава 4

Вечер тянулся мягкий и терпкий, как шоколад перед тем, как в него вмешают в сливки. Лида по обыденности его слушала: где-то далеко, за чередой блестящих путей, перекликались гудки поездов. У вокзала были свои привычки и свой ритм, и она как-то незаметно стала частью этих привычек. Пальцы вспоминали, что делать, раньше сердца. Печь было легче, чем дышать, а может, это и было ее истинным дыханием.

На полках в пекарне, который Шарль называл иногда «комнатой отдыха пассажиров», уже остывало песочное печенье в форме монеток; сахар кружевом поблескивал на них. Лида смахнула крошки со столешницы, по привычке выровняла стопку салфеток.

— Мадмуазель, — тихо произнёс Шарль, заглянув в пекарню.

Он теперь заглядывал так: с легким, предупредительным постукиванием костяшками пальцев о косяк. Высокий и подтянутый, он напоминал струну, на которой играют только одну мелодию — вежливую.

— У нас сегодня трое гостей. И ещё юный месье... он ждёт.

— Все еще выбирает? — Лида вытерла ладони о полотенце.

Ей нравилось, что Шарль называл души «гостями». В его голосе не было ни религиозности, ни патетики, только простая педантичность служителя этого тихого места.

— Да. — Шарль двинул подбородком в сторону окна. — Сегодня спокойно. Даже фонари светят мягче.

Лида кивнула. Вечер вобрал в себя весь золотой свет мира; он лежал теплыми пятнами на плитке, на лакированных подлокотниках лавок, и на лакированной же душе Шарля лежал бы также спокойно, если бы у Шарля была такая же предсказуемо блестящая душа. Лида вдруг улыбнулась этому невольному сравнению и тут же испугалась: улыбки для нее опасны. Они предполагают, что будущее возможно.

«Ты почти выбрала», — напомнил ей тихий внутренний голос. Почти. Вчера, когда на платформу подошел поезд, в котором почудилось, что пахнет зеленью после дождя и светлым мокрым камнем. Она уже поставила ногу на ступеньку. Шарль взглянул на неё таким спокойным участием, что Лида почти шагнула. Но знание пункта назначения, как камень за пазухой.

Когда понимаешь, что уже мертва, ты не можешь выбрать, как выбирают остальные. Они делаю его поддавшись тяге, на интуиции, на знакомом запахе. Но ей теперь нужно оправдание, смысл, а смыслы как улицы этого неживого городка закручены, пустынны и кажутся знакомыми только за счет мягкого света.

Она вернулась к своему столу. Прошептала:

— Маффины, — чтобы само слово успокоило, и достала миску, шоколад, масло.

Перемешвание смеси, плотные зефирки в стаканах для какао. Во всем этом Лида находила ритуальное умиротворение. Оттого, что жизнь закончилась, привычки, кажется, стали еще сильнее.

На платформе протянулся гудок. Он звучал необычно низко и как будто звучал чуть насмешливо. Лида подняла глаза. Через стекло, она увидела силуэт — слишком высокий, слишком цельный для гостя.

Он шёл неспеша, как будто не боялся опоздать ни на один поезд, как будто поезда вообще не имели власти над его временем. Как будто он не растерян необычным городком, в котором оказался, а бывал здесь прежде и даже немного рад возвращению. Он вошёл в пекарню и воздух в зале изменился.

Лида поприветствовала его первой, раньше, чем гостившие сегодня души, которые грустно пили чай, поглаживая свои билеты пальцами.

“Какой же он высокий”, — подумалось Лиде.

Тёмно-серые штаны, неформально расстегнутая на груди рубашка с закатанными рукавами, оставляющая видимыми витиеватые татуировки. Орнаменты, вьющиеся, как дым: изломы, ветви, изящные листья, кусочки света и тени. Всё вместе они словно гипнотизировали, как только цепляли на себя взгляд. Лида заставила себя выйти из-под этого гипноза.

Серебряные волосы. Длинные и тяжелые, как лунный свет, лились доходя до середины спины незнакомца. Он отбросил их на плечи лёгким движением и только в этот миг Лида поняла, что ее разум игнорировал самое ненормальное и шокирующее в его виде.

Два рога. Закрученные.

Лида уставилась на них, даже не пытаясь скрыть свое смятение. Он, кажется, не обратил на это внимание. Лида покосилась на гостей. Но странное заключалось в том, что никто не заметил рога гостя. Ни дама в сером, ни юноша, старательно размешивающий чай ложечкой, ни пожилой господин, который сам себе шептал: «Север... север...». Никто.

Лида однако заметила и теперь не могла решить, что именно увидела. Рога? Прическу? Ободок? Фантастическую мистерию?

— Добрый вечер, — сказал мужчина с рогами. Голос оказался низким, с ленивыми гортанными переливами. — Какими чудесами живёт ваше маленькое царство, мадемуазель?

Он смотрел прямо на неё. Не на зал, не на выпечку, не на Шарля, который уже готовился, чтобы выйти из своей тени и рассказать о правилах. На неё.

Лида ощутила сухость во рту. Вот кто никогда не бывает здесь, так это «мужчины, похожие на концентрацию уверенности в собственных удачах». Это было редкостью даже в мире живых. А здесь тем более все были мягкими и размытыми, дрожащими от внутренних переживаний, смиренными или уставшими. А он, казалось, был пропитан удовольствием, и тут же щедро расточал его на окружающих.

— Добрый вечер, — ответила Лида, убирая миску чуть дальше, так чтобы ему не пришло в голову попробовать пальцем шоколад. — Мы... — она поймала взгляд Шарля, который стремительно, хотя, конечно, не бегом, приближался к ним. Под тонкой вежливостью светилось что-то вроде настороженного любопытства. — Мы... встречаем гостей.

— Ах, я люблю, когда меня называют гостем, — улыбнулся незнакомец.

Улыбка у него была красивая, а еще… терпкая. Он подошёл ближе и Лида почти отступила, вспомнив о рогах, которые никто, кажется, не воспринимал как рога. Может, это все-таки прическа? Или театральный реквизит? И всё же слово «демон» всплыло на краю сознания.

— Добро пожаловать, месье, — сказал Шарль, став невидимой стеной между Лидой и незнакомцем. — Вы намерены путешествовать?

— Я намерен, как и всегда, — откликнулся тот. — Но сейчас мне хочется посидеть и подумать, монсеньор. И, если это не окажется богохульством в вашем замечательном аккуратном мире сладостей, выпить что-нибудь... теплое. Нежное. И подружиться с теми, кто ближе всех к очагу.