Печеньки для заблудших душ

Глава 5

Она не могла позволить себе плакать. Нет, не из-за гордости. Просто здесь плач был неуместен и скорее несуразен. Невозможно было устроить приличное и душераздирающее горевание в вечере, который всё окутывал и укладывал под свое золотое свечение как под теплое одеяло. Однако что-то водянистое всё же возникло в ней, не слеза, а предвестье. Возможно, так редко приходящего сюда дождя. Она ненавидела это ощущение. И злилась на него, на Луи, за то, что он забрался в ее мысли, так играючи, словно вся ее броня это легко разбивающаяся карамельная корочка.

Возвращаясь из города, она заметила на стекле тень несуществующих крыльев позади Луи. Он сидел чуть наклонившись, опирая голову на ладони, и свет фонаря, падающий сверху, грел живые линии его татуировок. Они были не просто рисунком, не просто меняющимся узором, там, казалось, были непроизносимые никогда никем тексты. Необъяснимые, древние и похожие на карты, способные отправить вас в путешествие по человеческой истории. Лида шагнула ближе, забыв, что не хотела его рассматривать. Он откинулся на спинку скамейки, и тень позади него исчезла.

— Любуетесь? — спросил он, но без того яда, который ее раздражал. Скорее почти нежно. Это было странно и, к сожалению, приятно.

— Нет, — сказала она. — Оцениваю.

— Самое беспощадное. — Луи улыбнулся. — Оцените тогда и следующее. Если в вас есть злость значит, вы ещё не всё потеряли.

— Спасибо, — она подняла голову, — за ваш совет, который я не просила.

— Разумеется, — он кивнул. — Не просите. Не берите. Оставьте его там, где лежат старые билеты. Ведь ваш билет стал уже почти таким же старым, как те, что тлеют под стеклом.

— И всё-таки, — Лида неожиданно для себя набралась храбрости, — зачем вы здесь? Души приходят сюда, чтобы уехать. А вы, чтобы сидеть и ковыряться в чужих мыслях и чувствах?

— Я уже приходил сюда, — он поставил стакан. — Давним-давно. И когда-то давным-давно я тоже делал выбор. Теперь… Я иногда сопровождаю. Иногда досматриваю. Иногда... просто смотрю. Это место… мне нравится. И тут есть шикарная пекарня. И девушка, которая печет, как будто от чего-то спасается. Хотя ее жизнь уже давно закончилась.

Слово «спасается» раскрошилось у нее в голове зудящим песком. Да, именно так и было. Но она никогда не стыдилась своей оставшейся человечности и тяге повторят то, что было у нее при жизни. Но… Теперь ей стало стыдно.

— Разве это плохо? — в голосе Лида старалась это не показать. — Спасаться привычным? Теперь каждый, кто приходит, но еще не готов выбирать, может спастись от своих мыслей в моей пекарне.

— Это прекрасно, — сказал Луи. — И это опасно. Можно заблудиться в этом сладком согревающем спасении. И век за веком просыпаться и понимать, что ты всё еще печёшь и всё ещё не выбрал. А поезд ушёл, потом пришёл другой, и ты снова не выбрал. А потом… Вспоминаешь… ты уже — кто?

— Я — никто, — сказала она и удивилась, как легко это сказалось. — Может, это единственное, что меня устраивает.

— Ни-кто, — тихо повторил Луи и как будто разрезал это слово пополам. — Удобно. Спокойно. До тех пор, пока не появляется тот, кто — кто-то.

— Вы хотите сказать, что это вы? — Она подняла подбородок, как в испуге, так и в вызове.

— Я хочу сказать, — он с улыбкой допил какао, — что вы похожи на человека, который превосходит по контролю и упрямству всех, кого я видел. И в таких людях меня всегда забавляет, как быстро их порядок превращается в хаос, когда в их идеальный ящик для ложек кладут одну вилку.

— Уберите свою вилку, — нахмурилась Лида. — Для вас это просто мелкая пакость и забава. А я делаю для других, хоть и просто разливаю чай.

Она разливала чай. Улыбалась тем, кто делал шаги в сторону платформы. Это простое понимание зачем она все это делает пришло на помощь и Лида почувствовала, что справилась с внутренним возмущением.

Юноша Николай показал ей билет влажными от пота пальцами, и его ресницы казались не темнее его страхов о будущем. Лида пожелала ему мягкой дороги и сделала сендвич. Дама в сером подняла глаза и сказала: «У вас очень... тут уютно». Уют был для нее и многих гостей спасением. Это была, вероятно, лучшая похвала.

Лида вернулась из размышлений и с вызовом посмотрела на Луи. Последняя тень ушла на платформу, а Шарль заглянул в окно кассы и сказал: «Порядок», — вокзал остался пустым. Луи и Лида, как два облака невысказанного, смотрели друг на друга, погруженные в свои вязкие размышления, а между ними ровное сияние фонарей.

— Я не буду мешать, — сказал вдруг Луи действительно вежливо, не пытаясь играть и подтрунивать над Лидой. — И я благодарен. Ваши маффины — лучший способ не говорить о том, что тревожит.

— Мне не нужен ваш анализ, — сказала она. — Вы мне чужой. Вы даже не... — она остановилась. «Не человек»? «Не душа»? Она не знала, какое слово было верным.

Он не просил продолжить и произнести наконец очевидное. Только наклонил голову, серебро волос мягко сместилось, и на секунду Лида увидела, что его рога никакие не украшения. Они росли из его головы, как растут у животных: уверенно, неправдоподобно, но естественно. И ей стало так холодно, как не было здесь еще ни разу. Но неужели остальные этого не видят. Или не хотят видеть. Она видит. Что дальше?

— Знаете, — сказала Лида тихо, странно отчетливо, — я действительно вчера почти уехала.

— Я знаю, — сказал Луи. — И я рад, что вы не уехали.

— Это злорадство? — быстро ответила она. — Вы... питаетесь этим?

— Я питаюсь шоколадом, — сказал он и улыбнулся на миг по-детски. — И драмой в нужной дозе. Будь моя воля, я бы избавил вас от вашей заумной печали, чтобы вы наконец выбрали. Но... — он покачал головой, — мне нельзя помогать. Да и вы не любите, когда вам помогают, верно?

Она хотела возразить и не смогла. Верно. Помощь была для неё как бесплатный сыр.

— Осторожнее, — сказал Шарль вдруг.

Он подошел к ним неслышно, как тень.

Луи кивнул. Лида тоже. И вдруг между всеми тремя повисло то редкое согласие, которое бывает у людей, уставших спорить.