Печеньки для заблудших душ

Глава 6

— Я хотел попросить, — сказал Луи однажды. — Если когда-нибудь вам будет слишком тихо, не уезжайте только от тишины. Уезжайте к чему-то.

— Спасибо, — сказала Лида, и не знала, отвечает она его просьбе или себе. — Я... попробую.

— Вы всё время что-то «пробуете», — заметил он. — Это как дегустация, одно маленькое жевательное движение — и всё. Если вам так нравится пробовать… Попробуйте — закончить.

— Вы слишком много хотите от умершей, — произнесла она, и удивилась, что слово «умершая» сказала спокойно. — И этот вокзал как раз создан для того, чтобы «попробовать». Попробовать свои ощущения отдельно от воспоминаний и понимания, что уже мертв. Попробовать все самое иррациональное и… выбрать.

— Возможно, — он склонил голову, — я хочу слишком многого.

Глаза у Луи блестели, как бывает когда изображаешь серьезность, но в душе заливаешься хохотом.

— Зато я умею уходить, когда понимаю, что мешаю.

— Тогда уходите, — сказала Лида, и тут же осознала: сейчас она говорит не то, что хочет.

Он смотрел на неё долго так, как никто здесь не позволял себе смотреть: не как на память, не как на путь, не как на работницу пекарни. Как на женщину. На ту часть, которую она считала припрятанной. От этого взгляда её зубы слегка заныли, как это бывает после очень сладкого.

— Нет, — сказал он. — Еще нет.

— Месье, — сказал Шарль пивший кофе возле окна, и в этот раз его голос был еще более сухим, как шуршание бумаги с правилами.

— Я уйду, монсеньор, — ответил Луи. — Уйду, когда пойму, куда я иду.

— Это необычно, — заметил Шарль. — Обычно понимают после.

— Мы с Лидой такие необычные, — он выдохнул, как человек, у которого где-то внутри медленно распускается бутон пиона. — Простите.

Она сжала пальцы в ткани передника, и этот смешной, домашний жест удержал её от того, чтобы встать и подойти ближе. Какая-то искренность отодвинула край его маски, и Лида увидела под ним не рогатого монстра, нет, скорее охотника на себя самого. Он тоже устал. Возможно, от собственных изощренных планов и слов.

— И... вы правы, — спокойно продолжил Луи. — Если захотите, я буду молчать. Большую часть времени молчать.

— Иногда ваше молчание громче слов. — Лида взяла тряпку и стала вытирать стол, на который давно ничего не проливалось. — Я... — голос странно дрогнул, — я забыла, как это чувствовать. Это было удобно. Я... — ей хотелось сказать «смирилась с тем, что мертва», но она уже произносила это. Она сделала шаг назад и увидела, что он смотрит не на неё, а на ее руку, на тряпку, на окружающие предметы. И... уважает. Или все-таки изображает. Она вновь не знала. Но ей бы очень хотелось узнать.

— Я не собираюсь вас трогать, — повторил Луи тихо, — Это... моя правда, никакого обмана.

— Ох, — сказал, невпопад, Шарль у окна.

Он распахнул маленькую створку чтобы впустить воздух. И воздух вошёл с теплом, с запахом вечерней ягодной кислинки.

— У нас порядок. На сегодня всё.

— Значит, — Луи наигранно приободрился, — я пойду. Помашу фонарям. Они такие невероятные.

— Это просто лампы, — сказала Лида, механически поправляя одну на столе. — Здесь всё... — ей хотелось сказать «просто», но слово не подходило. Здесь было сложно, переплетено, намёком. Она вздохнула. — Спасибо, что... — слово «пришли» не поддавалось. — Спасибо.

— Это вы меня позвали, — Луи произнес это так, как будто рассказал ей маленькую неправду, в которую верил.

Он медленно повернулся к двери, и тень от его плеч распахнулась, как распахивается занавес на сцене перед самым началом второго акта.

— Месье Луи, — остановил его Шарль. — Пожалуйста, не забывайте, время для вас движется, в этом отличие от прежних времен. Каждая душа должна выбрать свой поезд. Даже если она думает, что не душа. Даже если она думает, что не должна.

— Я запомню, — кивнул он.

Ни издевки, ни смирения лишь лёгкая усталость. Лида видела, как он вышел на платформу. Она осталась прижатая к столу, такая же аккуратная как накрахмаленные салфетки.

— Монсеньор Шарль, — спросила она задумчиво. — Может быть вы мне скажете кто он.

— Такой же заблудившийся, как и все мы.

— Но ведь он… не человек, — она решилась наконец произнести это вслух.

— Вы тоже не человек, — ушел от ответа Шарль.

Лида поняла, что ничего толкового Шарль ей не расскажет. Она перевела взгляд на окно.

Луи стоял под фонарем. В золотом свете его волосы казались теплыми. Он поднял голову и посмотрел, к сожалению не на неё, а на фонарь и на секунду Лиде показалось, что Луи действительно засиял тем же золотом, что и свет фонаря. Лида почувствовала, что улыбается и одернула себя. Понимая очень простую вещь: ее жизнь, которая закончилась, почему-то всё равно продолжается. Так упрямо, жадно и смешно. Но неотвратимость выбора ноющим узлом встала в горле, как кусочек слишком горячего блюда, который мучительно глотаешь, потому что уже невозможно выплюнуть.

— Спокойной ночи, — сказала она в пустоту.

Полумрак ответил ей золотом ламп и тихим шорохом крыльев, которые, возможно, ей приснились. Она зашла в комнатушку, в которой чаще всего спала, и обняла себя за плечи, как это сделала бы в прошлой жизни. Впервые за все вечера позволила себе открыто злиться. На манящего и дерзкого Луи. На себя. На нежность фонарей. На вечность, которая, оказывается, над ней насмехается.

— Завтра, — нахмурилась Лида и повесила передник.

Завтра она достанет найденные в городе новые формы. И, возможно, сделает новую начинку с добавлением орехов. Ей стало ясно, что маффинам явно недостает немного твердых орехов, чтобы сладость не становилась дурманящим обманом. И так правильней. А пока она поглядывала на окно и видела, как высокая фигура растворяется за золотом света, и понимала: её «почти» отложено. Не отменено, но и не решено. И это было страшно и еще слишком живо. Как поцелуй, который не случился только потому, что один из пары умышленно отступил на полшага.