Педиатр при дворе драконов. Сирота, которую нельзя лечить

Девочка за хрустальной дверью

Первым я услышала плач.

Не детский — нет. Детский плач я бы узнала сразу: острый, беспомощный, цепляющий за самое живое внутри. Этот звук был другим. Низким. Глухим. Словно кто-то огромный и древний стонал где-то под землёй, под камнем, под холодными плитами, на которых лежала моя щека.

Я открыла глаза и сразу поняла две вещи.

Первая: я не дома.

Вторая: тело, в котором я лежала, было не моим.

Потолок надо мной уходил так высоко, что в его тёмных сводах терялся свет. По каменным рёбрам арок ползли золотые драконы с раскрытыми пастями, а между ними висели вытянутые хрустальные светильники. Они не горели огнём — внутри каждого плавал бледный, жемчужный свет, похожий на застывшую луну.

Я дёрнулась, попыталась приподняться и тут же застонала. Голова раскалывалась, пальцы дрожали, а платье, тяжёлое, узкое и совершенно чужое, мешало вдохнуть полной грудью. Под ладонью оказался не привычный линолеум приёмного отделения, не край кровати и не сумка с документами, а гладкий чёрный мрамор, холодный, как лёд.

— Очнулась, — произнёс кто-то над моей головой. — Жаль.

Голос был женский, сухой, с таким оттенком презрения, будто моё возвращение в сознание доставило окружающим одно неудобство.

Я повернула голову.

Рядом стояла высокая женщина в тёмно-сером платье с воротником под самое горло. Ни одной лишней складки. Ни одной выбившейся пряди. Лицо узкое, бледное, губы сжаты в тонкую линию. На груди — серебряный знак в виде драконьей лапы, сжимающей корону.

За её спиной маячили ещё двое: молодой мужчина в ливрее и пожилая служанка, которая смотрела на меня не с жалостью, а с суеверным ужасом.

Я попыталась сказать: «Где я?» — но из горла вырвался хрип.

Женщина наклонилась ниже. Её взгляд скользнул по мне, как нож по шёлку.

— Элина Вейр, — отчеканила она. — Советовалa бы вам больше не падать в обморок посреди Восточного холла. При дворе драконов слабость считают не болезнью, а дурным воспитанием.

Элина.

Меня назвали Элиной.

Не Алисой.

Сердце ударило так сильно, что на миг я перестала слышать всё вокруг.

Меня звали Алиса Миронова. Мне было двадцать девять. Я возвращалась домой после длинной смены, держала в одной руке телефон, в другой — пакет с яблоками, купленными по дороге, и думала только о том, что надо бы наконец поспать больше четырёх часов подряд.

Потом был дождь. Скользкая плитка у перехода. Резкий свет фар, отразившийся в мокром асфальте. Крик женщины где-то рядом.

И тьма.

А теперь — мрамор, драконы на потолке, чужие руки, чужое платье, чужое имя.

Я подняла ладонь к лицу. Пальцы были тоньше, чем мои. Запястье уже. На безымянном пальце — бледный след от снятого кольца, которого я никогда не носила. В висках шумело.

— Я… — начала я и осеклась.

Голос тоже оказался не совсем моим. Мягче. Ниже. С непривычной хрипотцой.

Женщина выпрямилась.

— Достаточно. Вам дали время прийти в себя. Ваша слабость уже задержала представление на двенадцать минут.

— Представление? — повторила я.

— Её высочеству.

Я медленно села. Мужчина в ливрее дёрнулся помочь, но женщина остановила его одним взглядом.

Её высочество.

Драконы.

Двор.

Я, вероятно, умерла. Или сошла с ума. Или лежала где-нибудь под капельницей собственной комы, а мозг, уставший от реальности, устроил мне персональный театр с коронами и чудовищами.

Только холод мрамора был слишком настоящим. Боль в колене — тоже. Как и запах воска, пыли, мокрого камня и чужих духов.

— Встаньте, Элина Вейр, — сказала женщина. — Лорд Ренварт не любит ждать.

Это имя почему-то заставило служанку за её спиной побледнеть ещё сильнее.

Я встала не сразу. Тело слушалось плохо, будто принадлежало мне всего несколько минут и ещё не успело признать хозяйку. Юбка потянула вниз, корсет сжал рёбра. Я покачнулась, но удержалась сама.

— Кто вы? — спросила я, стараясь не показать, как сильно дрожит голос.

Женщина медленно вскинула брови.

— Вы забыли моё имя?

Прекрасно. Только этого не хватало.

— После обморока… многое расплывается.

Это прозвучало жалко, но лучше, чем правда: «Я не знаю ни вас, ни себя, ни почему у вас на потолке драконы».

Женщина смерила меня долгим взглядом.

— Мирана Лойс. Старшая распорядительница детского крыла. Вы были предупреждены обо мне в письме. Надеюсь, хотя бы свои обязанности вы не забыли.

Письмо. Обязанности. Детское крыло.

Я ухватилась за последнее, как утопающая за край лодки.

— Меня привезли к ребёнку?

Служанка тихо охнула. Мужчина опустил глаза. Мирана чуть подалась вперёд, и в её голосе появился металл.

— К её высочеству Лианне.

Лианна.

Имя прозвучало в огромном холле слишком тихо. Но от него почему-то стало холоднее, чем от мрамора под ногами.

Мирана жестом приказала мне идти за ней.

Мы двинулись по коридору, где каждая деталь казалась нарочно созданной, чтобы человек чувствовал себя меньше и незначительнее. Высокие окна были затянуты дымчатым стеклом. По стенам тянулись гобелены: драконы в небе, драконы над башнями, драконы, несущие корону между когтями. В нишах стояли доспехи, но не человеческие — слишком широкие в плечах, с прорезями для крыльев, с вытянутыми шлемами, похожими на звериные морды.

Я шла и считала шаги.

Не потому что это помогало. Просто если считать шаги, можно было не думать о том, что моя жизнь закончилась на мокрой дороге, а началась в теле женщины, которую я не знала.

— Элина Вейр, — произнесла Мирана, не оборачиваясь. — Двадцать два года. Из рода обедневших провинциальных хранителей. Рекомендована как детская наставница с редким терпением и устойчивостью к магическим всплескам.

Магическим.

Я едва не споткнулась.

— Устойчивостью?

— Надеюсь, ваши рекомендации не были преувеличены.

Я промолчала. Если во мне и была какая-то устойчивость, то сейчас она держалась на чистом упрямстве. Я не понимала, где нахожусь. Не знала, как выбраться. Не знала, жива ли прежняя я. Но рядом был ребёнок, к которому меня вели так, будто ведут не человека, а жертвенного козла.