Пейзаж с озером Нево

Глава 8

Женька устроила страшасика на полу в Ремовой комнате, расстелив драную циновку и накрыв зверя своей многострадальной штормовкой. Построенный на живую нитку дом мгновенно пропускал холод с улицы. А ночью опять ожидались заморозки.

            Рем прошелся от двери к окну, будто что-то решая, потом остановился перед шкафом, достал флягу и мутный, не мытый со дня производства стакан. Налил до половины и поставил на стол. Потом взболтнул флягу, чтобы убедиться, что там еще осталась вода, и спрятал ее в шкаф.

            – Пей, – приказал он Женьке, а сам отошел и уселся на диван.

            На стакан с желтоватой водой он старался не смотреть. Женька схватила стакан, сделала глоток и остановилась...

            – А ты?

            – Моя норма вышла. – Рем отвернулся.

            – А то, в шкафу?

            – То, что в шкафу, тебя не касается. Это не твое и не мое. Это для Сашеньки,  – понизив голос, сказал Рем.

            Когда он вспоминал о Сашеньке, внутри него будто падал камень, и даже злость теряла силу – ее выдавливала тяжесть непоправимого. Когда Рем говорил о Сашеньке, он сам удивлялся тому, что в нем есть что-то очень хорошее, и любил иногда этим хорошим покрасоваться. Но сейчас он испытывал лишь тоскливое сосущее чувство, от которого впору выть или хвататься за ружье. Хотя, нет, конечно он красовался, потому что половина стакана мутной, технической очистки воды ничем Сашеньке помочь не могли. Страшасикова вода излечивает. А эта, эта только для поддержания тела в рабочем состоянии.

            Рем вздохнул: сейчас бы содрать с себя сопревшие от пота и грязи тряпки и нырнуть с размаху в холодную синь озера, в ледяную обжигающую воду. Он даже привстал, будто в самом деле собрался куда-то идти, и только тут сообразил, что озера больше нет и на его веку никогда не будет. Даже если он доживет до ста лет. Только он не доживет.

            – Сколько тебе лет? – спросил он Женьку, прикидывая, сможет ли дожить до какой-нибудь путной жизни она.

            – Восемнадцать.

            – Врешь.

            – Ну, семнадцать. Скоро будет.

            Нет, она тоже не доживет.

            – А тебе сколько лет? – спросила Женька.

            Она сидела на полу и гладила бородавчатую голову страшасика.

            – Много. Двадцать семь исполнилось весной.

            – А, это ерунда, – махнула рукой Женька. – У нас в школе девчонки говорят, что надо за старичков замуж выходить – у них генетический код устойчивее. Так что двадцать семь лет – это хорошо...

            – Дура! – оборвал ее рассуждения Рем.

            Она поначалу не поняла, потом вскочила, затопала ногами от обиды и разрыдалась.

            – Как ты смеешь! Как смеешь!

            – Ладно, ладно, я не хотел. – Рем обнял ее за плечи. – Честно, не хотел. Ну, перестань.

            – И я не хотела, я же просто так, к слову, – лепетала Женька, размазывая слезы по лицу. – А ты...

            Он взял стакан со стола и поднес к Женькиным губам.

            – На, выпей, успокойся. Видишь, все хорошо.

            Она мгновенно, в два глотка, выпила воду и в самом деле успокоилась.

            – А Сашенька, это кто? – Рем почувствовал, как под его ладонью сжались ее плечи.

            – Сашенька – это мой сын. Большой уже. Пять лет. Мама говорит, что только идиоты заводят сейчас детей.

            – Его мама? То есть, твоя жена? – не поняла Женька.

            – Нет, моя мама.

            – А... Жена твоя где? Умерла?

            Рем помолчал.

            – Уехала. Далеко. В экологически чистую зону.

            Это в самом деле было далеко – как за тридевять земель.

            – Говорят, там воды пруд пруди, то есть без всяких талонов и почти бесплатно, – бормотала тем временем Женька, – у нас все девчонка в классе мечтают в такую чистую зону пробраться, хоть прислугой, хоть проституткой – неважно. Говорят, все лучше, чем здесь. Но я так думаю, что проституток там столько не требуется, так?

            "Интересно, она просто дура, или дура, потому что ей шестнадцать?" – подумал Рем.

            – А я бы ни за что ребенка не бросила, – продолжала рассуждать Женька. – Давай мы твоему Сашеньке страшасика подарим, когда поросенок поправится. Мальчик будет пить чистую воду...

            – Прекрати! – оборвал ее Рем. – Ты своим недоношенным поросенком хочешь весь мир спасти. А он, может быть, после моей операции вообще воду давать не будет, – выговорил злое, и на мгновение стало легче. Но только на мгновение. Опомнившись, сказал примиряюще: – Спать пора, полночи уже прошло.

            И он стал торопливо обустраиваться: стащил с дивана одеяло и подушку, бросил на голую кровать, туда же добавил ватник. Попробовал, вроде неплохо  получилось, сетка не режет бока. Женьке он щедро предоставил свой диван и свою штормовку.

            – А меня родители холят и лелеют, – сообщила Женька виноватым тоном. – На дачу вывезли, каждую неделю двойную порцию воды привозят. И всякие там защитные маски, шляпки, таблетки. А сами себе даже хороших защитных очков не купят. Мама слепнуть начала, ничего почти не видит. – Она всхлипнула и замотала головой. – Рем, ну почему так?

            – Не знаю, – буркнул Рем и, завернувшись в одеяло, улегся на кровать.

            Сегодняшний день его измотал. Разбираться в мировых проблемах не было сил. Ему бы с Сашенькой, матерью, Валентином, работой, охотой, страшасиками разобраться. А тут еще Женька свалилась на голову. Он прижался лбом к ледяной бетонной стене. Невольная дрожь пробежала по телу, и он вновь почувствовал боль воспалившихся укусов и противную сухость во рту. В мозгу пульсировало одно короткое слово: вода, вода, вода. И сразу же представилось озеро, и он, Рем, еще ребенком, бежит по берегу и кричит что-то веселое и бессмысленное, ускользая от набегающей волны. А озеро синее, с бирюзой, волнуется, плещет волной, шумит.