Пекарня маленьких чудес

Глава 5. Когда память ранит

Эйдан пришел на следующее утро с мешком огнеупорной глины и новыми кирпичами. Лина открыла дверь, еще сонная — проснулась рано, не могла заснуть, думала о магии, о пекарне, о том странном ощущении принадлежности, которое появилось за эти несколько дней.

— Доброе утро, — сказал Эйдан. — Разбужу вас работой?

— Нет, я уже не сплю. Заходите.

Он внес материалы, осмотрел печь при дневном свете. Провел рукой по кладке, постучал костяшками пальцев в нескольких местах.

— Хуже, чем думал, — сказал он. — Придется разобрать почти половину. Займет дня три, может четыре.

— Это значит, я не смогу печь?

— Сможете, но осторожно. Я буду работать по частям, чтобы не разрушить всю конструкцию сразу. Просто не топите слишком сильно.

Лина кивнула. Три-четыре дня. Три-четыре дня Эйдан будет здесь, в пекарне, работать рядом с ней.

Почему эта мысль вызывала странное волнение?

Она отошла к столу, начала готовить тесто для хлеба. Обычного, простого — нужно было пополнить запасы. Эйдан достал инструменты, принялся аккуратно разбирать поврежденную часть печи. Работал молча, сосредоточенно.

Какое-то время они находились в тишине, каждый занятый своим делом. Лина месила тесто, слушая размеренные звуки работы — постукивание молотка, скрежет шпателя по кирпичу. Это было странно успокаивающе.

— Вы всегда так рано встаете? — спросил Эйдан, не отрываясь от работы.

— Раньше — нет. Спала до последнего, бежала на работу с кофе в руках. А здесь... здесь как-то естественно просыпаться с рассветом.

— Город меняет ритмы, — сказал он просто. — Здесь живешь по солнцу и приливам, а не по будильнику.

Лина улыбнулась. Точно подмечено.

Дверь пекарни неожиданно распахнулась. На пороге стоял мужчина лет пятидесяти, в потертой куртке, резиновых сапогах, с лицом, обветренным морем и солнцем. Седые волосы торчали из-под вязаной шапки. Глаза — темные, тяжелые, с глубокими складками усталости вокруг.

Эйдан выпрямился, отложил инструмент:

— Торвальд.

— Эйдан, — коротко кивнул мужчина. Потом перевел взгляд на Лину. — Ты племянница Марты?

— Да. Лина Берг.

Торвальд молчал, разглядывая ее. Потом фыркнул:

— Похожа. Глаза те же — добрые, глупые. Марта тоже всем верила.

Лина не знала, обижаться или благодарить за сравнение. Эйдан бросил на Торвальда предупреждающий взгляд:

— Тор, не начинай.

— Что "не начинай"? Я правду говорю. — Рыбак прошел внутрь, тяжело опустился на стул у стойки. — Клара сказала, что ты печешь. Как Марта. Что умеешь... помогать.

Лина вытерла руки, подошла ближе. Торвальд смотрел в пол, челюсть сжата.

— Не знаю, умею ли, — честно сказала она. — Я только начинаю. Но попробую, если вы скажете, что вам нужно.

— Не знаю, что мне нужно, — глухо ответил он. — Клара сказала, что ты вернула ей воспоминание. Что твой хлеб... — Он запнулся, провел рукой по лицу. — Мне не надо возвращать. Мне надо забыть.

Тишина. Эйдан замер, глядя на друга. Лина присела на стул напротив.

— Что забыть? — тихо спросила она.

Торвальд долго молчал. Потом наконец произнес:

— Сына. Его лицо, его голос, как он смеялся. Все. Хочу забыть все, потому что каждый раз, когда вспоминаю, умираю заново.

Его голос сломался на последних словах. Он сжал кулаки, вдавливая ногти в ладони.

— Пять лет назад, — тихо сказал Эйдан. — Море. Шторм.

Лина закрыла глаза. Господи.

— Мне очень жаль.

— Не надо жалеть, — резко оборвал Торвальд. — Я не за жалостью пришел. Клара сказала, что у тебя есть рецепты. Для тех, кто хочет забыть. Есть такие?

Лина вспомнила тетради. Листала их вечерами, изучая. И да, там был рецепт. "Кекс забвения — осторожно, стирает болезненные воспоминания". Она запомнила его, потому что в конце Марта написала крупными буквами: "Использовать только в крайнем случае. Забвение — не исцеление".

— Есть, — сказала она медленно. — Но...

— Тогда испеки. Заплачу, сколько скажешь.

— Торвальд, — Эйдан положил руку на плечо друга. — Может, не надо? Марта всегда говорила...

— Марты больше нет! — Торвальд встал резко, стул опрокинулся. — Марты нет, а я все еще здесь, и каждое утро просыпаюсь и вспоминаю, что моего мальчика тоже больше нет. Каждый раз как первый раз. Пять лет, Эйдан. Пять лет я не могу дышать нормально.

Он задыхался, хватая ртом воздух. Эйдан поднялся, обнял друга — крепко, не говоря ни слова. Торвальд уткнулся лбом ему в плечо, плечи затряслись.

Лина стояла, сжимая фартук в руках, чувствуя себя беспомощной. Вот она — настоящая боль. Не та, которую можно залечить булочкой или хлебом. Боль, которая разрывает изнутри.

Когда Торвальд немного успокоился, Эйдан усадил его обратно, подал стакан воды. Сам сел рядом.

— Послушай меня, — сказал он тихо, но твердо. — Я понимаю, что ты чувствуешь. Но забыть Алекса — это не решение. Это будет как убить его второй раз.

— Он уже мертв, — прошептал мужчина.

— Но память о нем живая. И пока ты помнишь, он все еще с тобой. Пусть это и больно.

Торвальд покачал головой:

— Не могу больше. Не могу жить с этой болью. Она съедает меня.

Лина смотрела на него — на сломленного человека, который просто устал бороться. И что-то внутри нее кольнуло, острое и ясное. Понимание.

Она села напротив него, взяла его руки в свои — грубые, мозолистые руки рыбака.

— Торвальд, — сказала она. — Я не могу представить вашу боль. И не буду говорить, что понимаю. Но я знаю одно — забвение не вернет вам жизнь. Оно просто сделает вас пустым.

Он посмотрел на нее — в глазах отчаяние и злость:

— И что ты предлагаешь?

Лина думала. Вспоминала тетради, рецепты. Был там один... да. "Пирог для примирения с утратой". Для тех, кто не может отпустить умерших близких. Не забыть — отпустить. Дать им уйти с миром, а себе — разрешение жить дальше.

— У меня есть другой рецепт, — медленно сказала она. — Не для забвения. Для... примирения с потерей. Он не сотрет воспоминания о сыне. Но, может быть, поможет сделать их не такими разрушительными. Поможет отпустить его с любовью, а не с болью.