Пекарня на границе миров

Глава 3. Письма не для нас

День шёл криво.
Хлеб не поднялся — не из-за дрожжей, а, кажется, из-за настроения. Кладовка выдала мне три вида пижмы, но отказалась делиться мукой. Лиса заявила, что у неё "нелапный день" и ушла к себе в угол — рычать на собственный хвост.
Печь тихо гудела, как бабушка, которая не вмешивается, но всё видит.

А на стене над ней всё ещё оставалась царапина.
"Скоро."

Я пыталась не смотреть. Это срабатывало... секунд тридцать.
А потом я снова смотрела.
Потому что всё остальное уже было слишком привычным, и только эта надпись — нет.

Когда дверь скрипнула, я подумала, что это лиса вернулась. Или ветер. Или ещё что-то, что не потребует от меня социальной активности.

Но ошиблась.

На пороге стоял человек.
Примерно.
На первый взгляд — высокий, в плаще цвета пыли. Лицо загорелое, глаза уставшие. На ногах — ботинки с чужими шнурками. Через плечо — огромная сумка, из которой торчали конверты, карты и что-то, что выглядело как засохшая лаванда.

Он уставился на меня с таким выражением, будто не ожидал, что я существую.
— О, — сказал он. — Это вы?
— Возможно, — ответила я. — А вы кто?
Он снял шляпу, из-под которой посыпались песчинки.
— Я почтальон. Междумирный. Временный. По совместительству — вестник.
— А по основному месту работы?
— Устал.

Он вошёл сам, поставил сумку у двери. Из неё сразу вывалился свёрток с подписью "Не трогать. Взрывоопасно. Или грустно."
Я присела за стол. Он — напротив.
Печь слегка приподняла пламя, как будто заинтересовалась.

— У меня для вас нет письма, — сообщил он.
— Прекрасно. Я как раз не люблю сюрпризы.
— Но оно должно было быть.
— Ага. Знакомо. Мне тоже много чего "должно было быть".

Он кивнул, не смеясь.
Потом полез в сумку, достал оттуда перо, бумагу, банку с чернилами, поставил всё на стол и уставился на меня.

— Напишите.
— Что?
— Себе. То, что вы бы хотели услышать. Раньше. Или потом. Когда забудете.

Я моргнула.
— Это терапия такая?
— Это инструкция. Письма в этом месте работают в обе стороны. Иногда вперёд. Иногда назад. Иногда вбок.

Я взяла перо. Оно оказалось тяжёлым. И почему-то тёплым.
На бумаге проступили слова:
"Ты ещё не выбрана. Но уже на пути."

Я резко отложила его.
Почтальон смотрел на меня спокойно. Как человек, который видел вещи и похуже.

— Кто это написал?
— Вы. Завтра. Или много лет назад. Тут сложно с хронологией.

Он встал, закинул сумку обратно на плечо, поправил ворот.
— Вас ищут.
— Кто?
— Не знаю. Но они плохо ориентируются в пространстве. Так что у вас есть время.

— Сколько?
Он пожал плечами.
— Зависит от пирога.

И ушёл.

Дверь даже не хлопнула.

Я посмотрела на бумагу.
Потом на печь.
Печь треснула.
Как будто сказала: "А я предупреждала."

С бумагой я не дружила с университета. Последнее, что писала от руки — заявление на отпуск, который мне не дали. А до этого — список покупок, в котором слово "курица" кто-то изменил на "пучина". В целом, оба варианта были уместны.

Но это...
Это было страннее.

Лист лежал на столе. Перо — рядом, как будто ждало, когда я выдохну сарказм и начну уже что-то настоящее. Чернильница дышала. В прямом смысле. Она пыхтела, будто подогреваемая изнутри — или недовольная своим положением.

Лиса не появлялась. Наверное, чувствовала, что сейчас не время для её фирменного:
“Ты серьёзно думаешь, что можешь что-то исправить пирогом?”

Я взяла перо. Поднесла к бумаге.

— Ну что ж, дорогая я, — пробормотала я. — Будем честны. Мы понятия не имеем, что происходит. Но ты хотя бы перестала валяться лицом в потолок и начала месить тесто. Прогресс.

Перо не скользило — оно как будто сопротивлялось пафосу.
Поэтому я написала просто:

"Привет. Я пока не выбрана. И не уверена, хочу ли быть.
Но тут тепло. И лиса. И хлеб иногда получается с хрустящей коркой.
А ещё тут был человек, который смотрел на меня так, будто я существую.
Наверное, это тоже что-то значит.

Если ты там — где бы то ни было — устала,
приходи. У меня есть чай.

P.S. Постарайся не брать Лаванду №7. И не трогай чернильницу без причины. Она капризная."

Подпись ставить не стала. Как бы себя ни звала — всё равно это была я. С обугленным сердцем и дрожжами под ногтями.

Я сложила бумагу, хотела бросить в огонь. Но печь отшатнулась. Да-да. Отшатнулась. Как будто сказала: "Ага, сейчас. Написала — отправляй".

— А как? — спросила я. — У меня нет марки, и голубь улетел в отпуск.

Ответа не последовало.
Но когда я подошла к кладовке, дверца приоткрылась сама.

На внутренней стороне висел маленький деревянный ящичек. Его не было раньше. На нём — выжженное слово:
“Себе.”

Я аккуратно положила туда письмо.
Ящичек закрылся сам. Издал тихий щелчок.
Как будто сцепил молнию между сегодня и когда-нибудь.

Я вернулась к столу. Чашка была пустая. Впрочем, и я — чуть-чуть тоже.
Но в груди всё-таки щёлкнуло.

Значит, я здесь. Значит, кто-то услышал.

А значит, пора печь что-нибудь. На всякий случай.

Вдруг завтра я получу ответ.

***

Письма я не ждала.
Не потому что не верила, что оно придёт.
А потому что привыкла: если чего-то ждёшь — точно не случится. А вот если бросить, забыть и пойти лепить пирожки с грустью — тогда да, обязательно случится. Всё самое странное.

Так и вышло.

Я месила тесто. Без вдохновения, но с упрямством.
Лиса спала у окна, свернувшись в полумесяц и слегка посапывая — как старик, которому больше не хочется ни спасать, ни спорить.
Печь гудела в своей обычной философской манере: "ты меси, я погрею, а жизнь как-нибудь сама всё утрясёт".

Я отвлеклась буквально на минуту.
Повернулась — и увидела.