Пелагея и прочие недоразумения

10. Наказание

Утро облегчения не принесло. Солнце слишком ярко высвечивало пень с кругами годовых колец, и слишком уж несносно золотилась крона поверженного гиганта. Юлиана избегала смотреть в сторону пня, чтобы чего доброго не разрыдаться. А королю в голову закралась вероломная мысль о том, что на пне при желании вполне можно было бы организовать танц-площадку или разбить палатку с угощениями. Эту мысль он сразу же отмёл. Разве можно отпускать шуточки, когда вокруг такое горе! Дерево ведь тоже человек. Неужели его не воскресить?

Вопросы мучили не только короля. Чтобы лучше думалось, Пелагея встала на голову, прижавшись спиной к исполинскому пню. И сразу же выдала идею.

– Знаете что, Клён наверняка собирался перевоплотиться, когда пришел этот... Чтоб его клопы покусали!

– Нас всуе поминаешь? – поинтересовался Пирог.

– Какие мы тебе клопы?! – возмущенно тявкнул Кекс.

Пелагея помахала щенкам, чтобы помолчали.

– Клён ведь не пускает под крону негодяев, – раздумчиво сказала она. – А тут вдруг пустил. Наверное, он сосредоточился на превращении и не заметил, что вокруг шастают проходимцы.

– Проходимец был всего один! – подал голос поэт. – Но очень сильный. Похоже, по кленовую душу пожаловал сам укротитель чудищ!

Король подобрался и уставился на поэта.

– Что еще за укротитель чудищ? Разве такие бывают?

– Понимаете, – объяснил поэт, – я слышал рев и гул, а еще голодные завывания. И когда чудище принялось кромсать ствол своими зубищами, мне стало совсем худо.

Юлиана с сожалением вытряхнула в стакан последние капли валерьянки и залила родниковой водой.

– А наш рифмоплёт с воображением! – мрачно заметила она. – В мире, где я когда-то жила, это обычное поведение электрических пил. Наверное, братья Мадэн изобрели электропилу и подарили ее Арчи. Да я на сто процентов уверена, что моё дерево спилил Арчи!

Она всхлипнула, уронила слезу и вновь взяла себя в руки.

– Рано бросаться обвинениями, – глубокомысленно заметил король. – Улики нужны, факты. Мы с поэтом навестим братьев Мадэн и выясним, действительно ли среди их изобретений числится пила.

– А я могу проникнуть в дом к Арчи! – предложила Пелагея и вернулась из стойки в исходную позицию.

– Ну уж нет! Я тебя к этому извергу не пущу! – воспротивилась Юлиана. – Лучше сама пойду. Он ведь того и добивался!

Она решительно поднялась с кресла-качалки, но тут вмешалась Эсфирь.

– Никуда вы обе не пойдете! Собирайте вещи! Временно поселитесь у меня.

– А как же конь? – удивилась Пелагея.

– Коня мы выпустим в чисто поле, – сказала Эсфирь. – Если Арчи действительно такой злодей, как убеждена Юлиана, всякому зверю от него лучше держаться подальше.

Лошади в чистом поле понравилось. Она оценила широкий жест Эсфири, заржала, забила копытом и ускакала в синие дали. Пелагея кружилась в танце, который только что сама придумала, умудряясь удерживать на голове перевернутый вверх дном белый цилиндр с извечным букетом васильков внутри. А Юлиана ходила, как во сне, с вытянутыми по швам руками и ничего не чувствовала. Вернее, не хотела чувствовать. Эсфирь была уверена, что это скоро пройдет.

– Вот отведаешь моей стряпни, и моментом полегчает, – говорила она за обедом, разливая по тарелкам густой гороховый суп.

Пелагея выразила крайнее удивление, когда обнаружила, что ложка в супе стоит и не падает.

– Шедеврально! – объявила она.

Юлиана понуро ковыряла ложкой свою порцию и едва осилила ее третью часть. Зато Кекс с Пирогом, и Мягколапа в том числе, набросились на еду, будто до сих пор их морили голодом.

Спустя некоторое время они снова не поладили и принялись колошматить друг дружку так, что только держись. Сцепились – не разнять – и покатились колесом по трапезному залу.

– Разбушевался наш зверинец, – усмехнулась Эсфирь и отработанным пинком выпроводила мохнатое колесо за дверь.

После обеда Юлиане и правда полегчало. Но только самую малость. Она нашла в себе силы, чтобы отреагировать на предложение Эсфири решительным отказом. Струнный концерт в оперном театре? Да ни за какие коврижки! У Юлианы траур. Юлиана и с места не сдвинется.

Юлиану чуть ли не толчками запихнули в ложу бельэтажа и усадили в потертое красное кресло. Слева в такое же потертое кресло уселась Пелагея, а справа, точно строгий надзиратель, расположилась Эсфирь.

Огни начали гаснуть один за другим, пока театр не затопило отборным мраком. Когда на сцене зажегся одинокий прожектор, мрак немного рассеялся. Но в последнем ряду ложи всё равно было хоть глаз выколи. Стройные дамы с лорнетами, низенькие пухлые дамы в замысловатых шляпках и джентльмены, в подавляющем большинстве долговязые, высились на передних сидениях, заслоняя обзор. Так или иначе, Юлиана ничего обозревать не собиралась.

Когда струнный оркестр затянул тоскливую мелодию, зрители затаили дыхание. Они были из тех редкостных героев, кто способен неподвижно просидеть два, а то и три часа, какую бы какофонию на сцене ни исполняли. Пелагея тоже затаила дыхание, но надолго ее не хватило. Спустя десяток тактов она не удержалась, достала из-под сидения мешок с нитками и застучала спицами. Она вбила себе в голову, что непременно должна довязать второй чулок до полной луны. То есть к следующей ночи.