Пенелопа И Хроники Туманного Берега

Глава 1: Земля Вечного Полусвета

Самолет из Феникса приземлился в Сиэтле под занавес осеннего ливня, а дальнейшее путешествие на север, к Туманному Берегу, совершалось на усталом междугороднем автобусе. Я наблюдала, как пейзаж за окном медленно умирал. Яркие вывески и прямые магистрали сменились извилистыми двухполосными дорогами, оплетенными лианами. Гигантские секвойи, темные и мокрые, вставали по сторонам как безмолвные стражи. Их верхушки терялись в низкой, плотной пелене облаков, которая с каждым километром опускалась все ниже, пока не слилась с землей. Это уже был не дождь, а туман — живой, дышащий, проникающий во все щели.

Воздух, которым я дышала, выходя на конечной остановке, был ледяным, ничто так не обжигает , так как холод , он пах соленым и пахшим гниющими водорослями, влажной древесиной и чем-то невыразимо древним.

Отец, детектив Джонатан Фэрчайлд, ждал меня у своего внедорожника. Его объятие было крепким, но поспешным, а в глазах, таких же зелёных, как у меня, читалась вина и растерянность.
— Добро пожаловать домой, Пенни, — сказал он, и это слово — «дом» — повисло между нами нелепой, хрупкой конструкцией.

Наш новый дом был деревянным коттеджем цвета выветренного сланца, притулившимся на скалистом утесе. Из огромных окон открывался вид на бурлящий, свинцово-серый океан и пирс, уходящий в молочно-белое ничто. Внутри пахло кофе, сосновым дезинфектантом и тоской.

Все мои вещи мы перенесли наверх за один заход.

Мне отвели западную спальню с окнами во двор — комнату, которую я знала до последней трещинки на подоконнике. Каждое лето, приезжая к отцу, я жила именно здесь. Деревянный пол, бледно-голубые стены, высокий потолок, от которого веяло прохладой, пожелтевшие кружевные занавески на окнах — всё было частью моего детства, застывшим в знакомых очертаниях.

Джонатан лишь добавил кое-что новое: большую кровать и простой письменный стол. На столе стоял старенький компьютер, а рядом, в простой деревянной рамке, — фотография мамы. Я поставила её первым делом. Смотреть на её улыбку было и больно, и бесконечно необходимо.

Уже год прошел с той ночи, когда пьяный водитель грузовика не справился с управлением и на полной скорости влетел в мамину машину. Год, а пустота не уходит. Мне её не хватает до физической боли.

Она умела так много. Умела гладить мои волосы, пока я не засыпала, и её пальцы запоминали каждый завиток. Умела смеяться таким звонким, чистым смехом, что им заражалось всё вокруг. Умела находить четырехлистный клевер на любом поле и приклеивать его скотчем в мой дневник — «для удачи». Она знала, как пахнет дождь за полчаса до его начала, и как испечь яблочный пирог, чтобы аромат заполнил весь дом теплом и ощущением дома. Она умела слушать, не перебивая, и её тихое «я понимаю» значило больше, чем любые слова утешения. Она умела быть моей мамой — неидеальной, иногда уставшей, но всегда моей. И этого умения, этой её единственной в мире науки, теперь нигде не взять.

Так я чувствовала, глядя на фотографию, что она всё ещё где-то рядом. Потому что такая любовь не может просто исчезнуть. Она, как пыльца одуванчика, разлетелась по всему моему миру.

Утром оец отвез меня в школу «Фогс-Энд Хай».

Само здание, трёхэтажное, сложенное из тёмно-красного кирпича, дышало серьёзностью и возрастом. Окна, словно строгие глаза, смотрели на пустующую площадку со спортивными снарядами. Крышу венчала невысокая башенка со старыми часами — их стрелки, как мне показалось, двигались чуть медленнее, чем должны бы. К главному входу вела широкая, слегка просевшая лестница, ступени которой были истоптаны поколениями учеников до гладкой впадины посередине.

Всё здесь говорило о времени. О времени, которое текло неспешно, оседая потёртостью на деревянных перилах, трещинами в асфальте двора и призрачными отголосками прошлого. От здания веяло не враждебностью, а глубокой, равнодушной укоренённостью. Оно стояло здесь давно, видело тысячи таких, как я, и мое появление не вызывало в нём ни малейшего волнения. Воздух вокруг пахл землёй после дождя, пылью старого мела и едва уловимой, сладковатой свежестью цветущих где-то вдали кустов.

Это была крепость рутин и правил, и, глядя на её непробиваемые стены, я понимала, что мои личные бури и тихие трагедии были здесь лишь мелким, незначительным эпизодом в её долгой, размеренной истории.

Войдя в административный корпус, я неожиданно вздохнула полной грудью — здесь было светло, сухо и ощутимо теплее, чем на промозглой улице. Маленькая канцелярия оказалась капсулой уюта: складные стулья для посетителей, огненно-оранжевая ковровая дорожка, стены, пестрящие плакатами и листовками, и гулкое, размеренное тиканье настенных часов. Взгляд сразу выхватил буйство зелени — больше десятка растений в практичных пластиковых горшках теснились на подоконниках и полках, будто создавая свой собственный микроклимат, свой островок лета. Пространство делила надвое невысокая, но внушительная стойка, заваленная папками с пестрыми стикерами. За ней — три рабочих стола. На одном, отгороженный монитором, сидела женщина с густыми волосами теплого, медового оттенка, в очках в тонкой оправе. На ней были простые джинсы и бордовая футболка — вид настолько обыденный и домашний, что я вдруг остро ощутила всю свою инородность, всю свою «южанскую» неприспособленность к этому северному миру.

Она подняла голову от бумаг, и свет лампы упал на её лицо. Тут-то я и разглядела, что волосы на самом деле не рыжие, а темно-каштановые, и брови того же, сдержанного оттенка.

— Чем могу помочь? — спросила она голосом, в котором звучала привычная, рабочая приветливость, рассчитанная на незнакомцев. Похоже, моё лицо здесь и правда было новым.

– Пенелопа Фэрчайлд, – отчеканила я, чувствуя, как это имя – словно ключ, поворачивающий сложный замок, – падает в внезапную тишину кабинета.

Женщина за стойкой медленно подняла на меня глаза. Её взгляд, скользнув по моему лицу, стал оценивающим и проницательным. Она не просто услышала имя – она его **узнала**. Прямо сейчас в её голове складывались пазлы: «дочь Джонатана Фэрчайлда», «та самая девочка», «вернулась после всего…». В воздухе повисло немое, но оглушительное: «А, так это ты».