Пенелопа И Хроники Туманного Берега

Глава 2: Химия и Яд

-Пени! Ты где? В школу опоздаешь! – донесся снизу голос моего отца !

Ёще раз пробежав расческой по шелковистым локонам я затянула их темно-зеленой ризинкой. Прихватив свой рюкзак быстро спустилась на кухню.

Доброе утро. Прости, но позавтракать я не успеваю.

-Пени , ты просто не можешь уйти без завтрака. Тебе нужно как следует питаться…

– Я обязательно съем пончик перед уроками, – весело отозвалась я

Обняв отца , я направилась на автобусную остановку .

Следующий урок был биологией. Карта кабинетов, выданная в офисе, болталась у меня в руках. Каждый шаг по пустующему коридору отдавался эхом в моих висках. Я вошла в кабинет — просторную комнату с рядами черных столов, уставленных микроскопами, и запахом формалина, едкого и консервирующего. Учитель, мистер Харрис, кивком указал мне на единственное свободное место.

И сердце мое провалилось в ледяную бездну.

Свободным был стол в заднем ряду. А за соседним столом, сидя с безупречной, накачанной прямой спиной, был он. Каспиан Блэквуд.

Он смотрел в окно на ползущий туман, будто мысленно уже покинул это помещение. Профиль его был резким, как удар клинка. Высокий, туго стянутый воротник темной куртки почти касался линии скул, скрывая шею и создавая мрачное обрамление для лица — белого, словно точеного из старого фарфора или застывшего лунного света. Густая синева ткани подчеркивала контраст: живое тепло здесь казалось невозможным, неуместным.

Из-под этого строгого, почти аскетичного ворота, небрежно падали пряди темных волос. Они были чернее самой беспросветной ночи, с редкими всполохами иссиня-вороного отлива, когда на них падал свет. Несколько непослушных прядей спадали на высокий лоб, создавая дерзкий, чуть растрепанный контраст с хищной линией воротника.

Но главным в этом лице были глаза. Цвета бирюзы — той самой, глубокой и густой, какая бывает в лагунах тропических островов или на старинных персидских изразцах. В обрамлении темных ресниц и мертвенной бледности кожи этот оттенок казался неестественным, инопланетным. Они сияли из-под нависших век с ленивой, томной поволокой, но в их глубине, в самом зрачке, тлел ледяной, голодный огонь. Это был взгляд хищника, который не просто смотрит, а медленно раздевает, проникает под кожу, высасывая волю.

Я сделала неуверенный шаг, и его взгляд метнулся ко мне. Глаза снова потемнели, налились той же холодной неприязнью. Он отвернулся с таким презрением, словно я испортила ему вид.

Я опустилась на стул, стараясь занять как можно меньше места. Воздух между нами казался густым и заряженным, как перед грозой. От него исходила едва уловимая волна холода, словно он был живым источником прохлады в душной комнате. И еще… запах. Не одеколона, нет. Сложный, неуловимый аромат — горький миндаль, дождь на граните и что-то старое, как высушенные в гербарии цветы.

Мистер Харрис начал лекцию о клеточной мембране. Его голос был монотонным гулом на фоне оглушительной тишины, что стояла между мной и моим соседом. Я пыталась сосредоточиться на конспекте, но буквы расплывались. Каждая клетка моего тела была гипер-осведомлена о его присутствии. О его абсолютной, пугающей неподвижности. Он не ерзал, не постукивал ручкой, не перелистывал страницы. Он был статуей.

Я рискнула украдкой взглянуть на его руки, лежащие на столе. Длинные пальцы, белые, с голубоватыми прожилками мрамора, казались одновременно хрупкими и способными разорвать сталь. И так холодны. Ни единой мурашки на коже, хотя в классе было прохладно.

Внезапно он пошевелился. Медленно, с преувеличенной неохотой, повернул голову и посмотрел прямо на меня. Его бирюзово-серые глаза сузились.
— Тебе обязательно так громко думать? — прошипел он. Голос был низким, мелодичным и отточенно-резким, как лезвие бритвы, обернутое в бархат. В нем не было ни капли обычной подростковой хрипоты.
Я замерла, не в силах вымолвить слово.
— Твои мысли, — продолжил он, чуть склонившись ко мне, и холодный запах усилился, — они такие… громкие. Назойливые. Как шум бытовой техники. Вы не можете заткнуть этот фонтан банальностей?
Я чувствовала, как кровь приливает к моим щекам, оставляя тело ледяным. Гнев, острый и обжигающий, пронзил страх.
— Я не… Я не думала вслух, — выдавила я, ненавидя дрожь в своем голосе.
— Для меня — нет разницы, — отрезал он и отвернулся, будто наш короткий диалог исчерпал весь его интерес и терпение.

В моей груди что-то сломалось. Страх сменился яростью, чистой и светлой. Кто он такой, чтобы так со мной говорить? Я сжала кулаки под столом, ногти впились в ладони. Я не позволю этому… этому снобу в дорогом свитере запугать меня. Я приехала сюда, в этот сырой ад, и буду терпеть дожди, тоску и одиночество, но я не буду терпеть незаслуженные оскорбления. Я откидываю голову назад, собираю свои непослушные волосы в высокий хвост, рукава черной рубашки заказываю до локтя.

Слышь ты ! Сноб не доделанный ! Ещё одна грубая выходка в мою сторону и я вмажу так по яйцам что мала не покажется.

С шумным выдохом я отворачиваюсь. Так. Дыши. Соберись . Ты справишься . Веди себя естественно .Пытаюсь успокоить свои нервы которые и так были на пределе.

Оставшуюся часть урока я провела, уставившись в учебник, ощущая жгучий взгляд его презрения на своей щеке. Но теперь внутри меня горел огонь сопротивления. Хорошо, Каспиан Блэквуд. Вы ненавидите мое присутствие? Что ж, придется потерпеть. Потому что я никуда не денусь.

Звонок прозвучал как освобождение. Студенты начали рассходиться по кабинетам . Следущая пара у меня была высшая математика , я решила задержаться на придмет Билотрисы -крысы , развернувшись на сто восемдесят градусов я побежала к выходу, не оглядываясь. Мне нужно было на воздух. На любой воздух, даже пропитанный туманом.

Я вышла на задний двор школы, на так называемую «смотровую площадку» — небольшой участок асфальта с покосившимися скамейками, с которого открывался вид на океан, ныне полностью съеденный белой пеленой. Я прислонилась к холодной кирпичной стене, закрыла глаза и сделала глубокий, дрожащий вдох. Влажный воздух обжег легкие.