Пенелопа И Хроники Туманного Берега

Глава 3: Шоссе 101

Дни в Туманном Берегу не заканчивались; они выдыхались, растворяясь в вечерней мгле. Та пятничная неделя была чередой монохромных сцен: отражение моего бледного лица в тонированных окнах автобуса, по которому я теперь ездила; капли дождя, ползущие по стеклу класса химии, словно слепые червяки; и вездесущий, влажный холод, пробиравшийся под одежду, к самой коже, становясь второй натурой.

Но главным фоном был он. Каспиан Блэквуд. Его присутствие в классе биологии стало для меня физическим законом, чем-то вроде локального понижения атмосферного давления. Я научилась распознавать его приближение не по звуку шагов их не было слышно, а по изменению в «звучании» пространства. Гул голосов приглушался, смех становился нервным, воздух будто очищался от лишних вибраций, становясь стерильным и холодным. Я чувствовала его взгляд — тяжелый, аналитический, словно скальпель, — на своей спине, когда копалась в шкафчике, или на руках, когда писала конспект. Я отвечала ледяным, абсолютным безразличием, выстроив внутри себя крепость из тишины. Я не думала о нем. Я изгоняла самую возможность мысли. И, кажется, это его бесило больше всего. Иногда, краем глаза, я замечала, как его пальцы, лежащие на столе, слегка сжимались, будто в них незримо ломался кусок мрамора, Хм интересно усмехнулся он уголком рта и быстро скользнул пальцами по телефону. Его движения были точными, все в нем , напоминало действия хищника перед рывком. Расслабленного , но готов вцепиться в глотку в любую секунду.

В ту пятницу отец снова задержался. Сообщение на телефоне: «Завал на трассе. Грузовик сошел с обрыва. Буду к 8. Возьми такси, деньги на карте».

Пап , тебя ждать к ужину? Прости, малышь, я сегодня буду поздно .

Ладно , не страшно, береги себя !

Я посмотрела на серый прямоугольник окна библиотеки. Такси в Туманном Берегу было понятием мифическим. Я натянула свой самый толстый свитер — грубая вязка цвета хвои, купленный в местном магазине, пахнущий овечьей шерстью и дымом — и решила идти пешком по Старому шоссе 101.

Выйдя из здания, я вдохнула полной грудью. Погода сегодня была такой же капризной, как и моё настроение. Воздух был не просто влажным; он был плотным. Туман этого дня был особенным. Он не висел вдали завесой; он лежал на земле, густой, молочно-белый, поднимаясь до колен, а местами и до пояса. Он поглощал звук: шорох моих кроссовок по мокрому асфальту был приглушенным, похожим на шелест подушки. Мир сузился до радиуса в десять метров. Секвойи по сторонам дороги были лишь черными, размытыми силуэтами, утопающими в белизне, их верхушки терялись где-то в невидимой высоте. Океан, обычно грохочущий внизу, был теперь лишь далеким, большим выдохом — глухим стоном, доносящимся из-под мира.

Я шла, и туман обволакивал меня, цеплялся за джинсы мокрыми пальцами. Он пах не просто водой. Он пах гниением и рождением одновременно: сладковатым запахом папоротника, перегнивающего в черной земле, резкой нотой хвои, соленым дыханием моря и чем-то еще — металлическим, почти как кровь, но старой, окислившейся. Воздух был настолько насыщен влагой, что на губах ощущался солоноватый привкус.

Я углубилась в свои мысли, в этот белый, звуконепроницаемый кокон, и это было ошибкой.

В своих тяжёлых, невеселых раздумьях я не сразу заметила, что рядом со мной что стало происходить.

Сначала я почувствовала вибрацию через подошвы кроссовок. Глухой, нарастающий гул, искаженный туманом. Потом — жёлтые размытые пятна, пробивающиеся сквозь белую пелену впереди. Фары. Они не были двумя точками; они были расплывчатым сиянием, как глаза слепого чудовища.

И затем оно выплыло из тумана. Пикап, ржавый, цвета запекшейся крови, с потрескавшейся фарой. Он не просто ехал. Он плясал на дороге, виляя из стороны в сторону с пьяной, размашистой грацией. Я замерла, парализованная не столько страхом, сколько чистой нереальностью зрелища: это металлическое существо, рвущееся сквозь молочную пустоту прямо на меня.

Время не просто замедлилось. Оно расслоилось. Одна его часть, животная, застыла в ужасе, Наблюдая, как грязная решетка радиатора, каждая вмятина на ней, вырастает до размеров стены. Другая часть, странно спокойная, регистрировала детали: брызги коричневой грязи на фарах, похожие на брызги крови; трещину на лобовом стекле, расходящуюся как паутина; лицо водителя за этим стеклом — широко раскрытые, невидящие глаза, рот, растянутый в немом крике. И звук — рокот двигателя, переходящий в вопль, и под ним, едва слышный, безумный смех.

Мое тело отказалось слушаться. Мышцы одеревенели, стали частью холодного асфальта. Перед глазами пролетела вся моя жизнь. Я ждала удара. Ждала, как ждут неизбежный конец сна, когда падаешь в бездну.

Удар пришел — но не от машины.

Что-то схватило меня. Не руки. Это была сила, чистая, безличная, сокрушительная. Она обрушилась на меня со всех сторон, сжала грудную клетку так, что воздух с хрипом вырвался из легких. Это был не просто холод; это было полное отсутствие тепла, абсолютный нуль, проникший сквозь свитер, кожу, прямо в кости. Мир превратился в кашу из серого, зеленого и белого, закрученную в бешеном вихре. Я не двигалась сама — меня несло, как щепку в ледяном торнадо. Ветер, которого в застывшем тумане быть не могло, выл в ушах, вырывая слезы из глаз, заставляя их слезиться не от эмоций, а от чистой физической боли скорости. Я не видела ничего, кроме размытых полос, не чувствовала ничего, кроме сковывающего холода и невероятного давления, будто меня погружали на дно океана.

И так же внезапно это кончилось.

Я лежала на спине на колючем, мокром ковре из мха и опавших хвоинок. Над собой я видела не небо, а темный, пушистый свод поваленной гигантской хвои, под которой я оказалась. Ее кора была шершавой, как кожа древнего зверя, и пахла сыростью и сладковатым распадом. Дождь из конденсировавшегося тумана капал с нее мне на лицо холодными, тяжелыми каплями.