Пеняй на себя!

Глава 4

28 сентября. 4 часа 02 минуты

Новая глава жизни – повод к истерике, или Ваш мир доставлен – вкусите, побалуйте себя.

Войдя в салон гибрида самолёта и пазика, я плюхнулась на указанное Дамочкиным кресло, пристегнулась и застыла.

Дамочкин расположился напротив и уставился на меня, словно удав на кролика. Моё бесстрашие отказало, и я потупила взор, как делала часто в школе, когда ждала, кого учитель вызовет к доске. Мне казалось, что не смотришь на него, и он тоже тебя не видит. Правда, не всегда это срабатывало, но я каждый раз старалась.

Вообще, непонятно с чего вдруг меня обуяла робость: ведь Дамочкин – обычный парень, да к тому же ещё и дохляк. Шея тонка, телосложение хлипкое, а голова – большая. Глаза, да, красивые, но только глаза, которыми он и смотрел на меня. Бояться сухопарого парня мне, девице в полном соку, странно, но я продолжала чувствовать себя неуютно, оттого в животе поднималась буря, готовая разразиться голодным громом.

Нет-нет, это не бабочки с их тонкими крылышками, которые будто трепыхаются, когда один взор находит другой, а между двумя людьми возникает непреодолимое притяжение. И чем сильнее порхают бабочки, тем внушительнее зарождающееся чувство между сногсшибательными по красоте и стати индивидуумами. Нет – не так. В моём случае в животе веселились стальные ежи: катались, прыгали и взрывались.

Я поморщилась, растёрла живот – «ежи» затихли, почувствовав уверенную руку. Но надолго их не хватит, потому уединиться бы мне не помешало.

– Тебе всё ещё плохо? – поинтересовался попутчик.

– Нормально.

Нормально – из тех неокрашенных красками слов, которые дают информацию без углубления в подробности.

Нормально – всегда сказано с умом и неоспоримый штрих в конкретном стиле! Моём. В стиле прежней жизни, к которой я страстно желала вернуться. Я хотела в своё Нормально.

И тут на меня накатила вторая волна, которая случалась в моей жизни крайне редко и обозначала острую панику. Обычно всё заканчивалось степенью реакции на внешнюю среду  кишечника и желанием забить желудок до отвала. Но иногда меня пробивал он – ступор.

Почему в этот момент, а не пять дней назад, или во время допроса, или появления нового лица в моей жизни?  

Вопрос открытый и ответить на него, я не в состоянии, но именно ступор – часть сложного функционирования моего мозга, призывающая задуматься и испугаться.

Мне было жутко до истерики, до мурашек, до перехватывания дыхания. Все предыдущие дни пребывания один на один, при вынашивании плана побега и мести за невозможность его осуществления, казались игрой не стоящей свеч.

Да, именно в этой комнатке: без дверей, окон и шахтой в полу, я могла продолжать оставаться собой. Даже слова, произнесённые Дамочкиным о том, что должно было произойти и произойдёт вскоре, казались мне забавой. Ну, по крайней мере, я не придавала им колоссального значения, а скорее слушала их, как некий трёп, являющийся продолжением моих собственных размышлений. Теперь, за пару минут до взлёта, я перестала чувствовать, замерла, став тем, кем и должна была стать с самого начала – расходным материалом.

Почему именно такое словосочетание пришло на ум в момент прозрения?

Во-первых: я была убеждена, что требовалась для чего-то иного.

– Если состояние ухудшится… – продолжил новый знакомец.

В ответ я лишь покачала головой и поджала губы. Дамочкин заткнулся, кивнул, но настороженного взгляда от моего лица не отвёл.

Если образно описать моё состояние, то судьба сделала поворот не туда, а это гарантия крайне быстрого движения к пункту назначения. Какому? Я до сих пор не придумала, но обязательно страшному.  

Итак, во-вторых: если цепляться к словам, то некий курс о дальнейшем житие я должна была заслушать за прошедшие пять дней – этого не случилось по причине несработавшей аппаратуры. Выходило, что либо у персонала, занимающегося моим обеспечением, времени не хватило на то, чтобы отремонтировать приборы, либо на той «базе» я была единственным человеком все пять дней. Но и это не важно. А то, что инструктаж о житие в «их» мире смертникам не дают.

В-третьих: Дамочкин – человек немногословный. Вернее – он вроде бы и сообщил всю важную по его уразумению информацию, даже сослался на какие-то пункты в неизвестных документах, но толком так ничего и не сообщил – не в его компетенции. Ладно, допустим. Тогда всю ли правду мне сообщит тот, у кого полномочий больше?

Парень поторопился сказать, что моей жизни ничего не угрожает. Успокоить хотел – оно и понятно, но, увы, мне стало только ещё хуже.    

– Точно всё нормально? Я хотел… – глядя на меня с подозрением вновь спросил сопровождающий, но я перебила его:

– Дамочкин, ты можешь мне всё объяснить. Я ничего не понимаю. В голову приходят разные мысли: от самых криминальных, до необъяснимых. И ни одна из них не походит на правду, пока ты не скажешь хоть что-то дельное. 

Дамочкин продолжал молчать.

По стеклу иллюминатора пробежала голографическая строчка: «Стадия: полёт».

– Мы взлетаем. Через пару минут ты всё поймёшь и оценишь сама, – тихо предупредил Дамочкин. – Лучше увидеть своими глазами, Алёна. Потом ты сможешь задать вопросы, и если они будут касаться моих полномочий, то я сделаю пояснения. На другие твои вопросы ответит командор базы.