Пепел чёрно-белых истин

Глава 2 Благовония и первый шаг

Полупрозрачные утренние тени налились черной тушью, а кроны деревьев заполыхали золотом. Жуй Линь, раздетый по пояс, вылил на себя ведро ледяной воды. Капли наперегонки стали очерчивать жилистое подтянутое тело и впитываться в повязанную на бедрах верхнюю рубаху. Подул ветер, по спине юноши побежали мурашки, и волосы на затылке встали дыбом.

Удовлетворенно вздохнув, Жуй Линь прикрыл глаза и задержал дыхание. Он услышал шаги. Один твердый, уверенный, почти солдатский, второй шаркающий, отчасти даже скрипящий. Старик Мо. Он вернулся. Жуй Линь немного приподнял уголок губ. Пусть он часто огрызается, язвит и собачится с дедушкой Мо, но никогда не признается, что очень благодарен старику за то, что тот выходил его и заботился о нем все эти пять лет. Если бы не старик Мо, Жуй Линь бы умер еще в первую неделю побега из столицы и Запретного города.

Хрустнула ветка.

Жуй Линь резко распахнул глаза и посмотрел в сторону. Там были только деревья да кусты, в которых прятались фазаны, но не было слышно, как они квохчут. Жуй Линь с подозрением прищурился. Не оглядываясь, наощупь он схватил рукоять меча, что за всё время тренировки удобно лежала в руке. Нога в сапоге уже сделала шаг, чтобы пойти к деревьям.

— Жуй Линь! Помоги мне! — Голос старика Мо вынул его из предчувствия мнимой опасности. Пожилой мужчина медленно брел по тропинке и нес явно тяжелую корзинку с мешком риса.

Жуй Линь уже было подался вперед с мечом наперевес, но вовремя остановился. Клинок с характерным звуком вернулся в ножны и был отложен на ближайшую поверхность. На ходу натягивая на все еще пышущее жаром от тренировки тело верхнюю рубаху, Жуй Линь пошел навстречу старику Мо и взял из его рук корзинку. Вес риса в ней приятно оттянул руку, в ближайщее время не придется голодать. В воздухе запахло чем-то сладким.

— Что это? — Осторожно отогнув край мешка, Жуй Линь увидел бледно-зеленые бока цинтуань[1].

— А, нашел-таки. Да вот госпожа Та передала в честь праздника. Сказала почтить отца своего да вспомнить, что такое сыновняя почтительность[2]. Ведь даже если отшельник, не дух же ты. — Снисходительно посмеялся старик Мо и, повернувшись лицом к Жуй Линю, похлопал его по плечу.

Жуй Линь мелко вздрогнул. Отец. Матушка. Учитель. Их ведь нет уже пять лет. Их хоть кто-нибудь вспоминал? Почитал? Установил таблички? Жёг благовония или бумажные деньги? Волна вины захлестнула Жуй Линя, и сердце его мучительно сжалось. Он поморщился. Пусть он и выполнил трехгодовой траур[3], но у него не было времени, чтобы почитать отца и матушку.

Тяжелый камень разочарования лег на его душу, и камень этот ударил по другому. Вспыхнули искры. Также быстро, как сгорает бумажный фонарь, разгорелось пламя злости и ненависти на виновника его страданий. Ли Вэй! Проткнуть бы тебе сердце, как сделал ты это с отцом.

Со свистом втянув воздух через зубы, Жуй Линь сжал кулаки до побеления костяшек и отрезвляющей боли. Ручка корзинки жалобно скрипнула. Надо успокоиться. Сложив пальцы свободной руки в жест[4], он сделал пару глубоких вдохов-выдохов.

Старик Мо наблюдал за сменой эмоций на молодом лице. Он снова надавил на незажившую рану. Плеснул солевой раствор на рассеченную кожу. Он глубоко сожалея покачал головой и взглянул на небо, что проглядывало сквозь кроны деревьев. В чернильных тенях что-то таилось.

Сжав в руке посох, старик Мо прищурился. Спустя мгновение он округлил глаза и тихонько хмыкнул. Всего лишь птица. Наверное, даже тот самый ястреб, клич победы которого они слышали утром.

— Пойдем уже. — Натужно опираясь на посох и прихрамывая больше обычного, старик Мо поковылял к хижине. — Я еще прихватил благовоний. Пора уже отправить весточку на тот свет.

Уняв небольшую бурю в сердце и душе, Жуй Линь тряхнул головой напоследок и потянулся за стариком Мо, по пути отыскивая в корзинке палочки благовоний. Не найдя их, он понял, что старик, скорее всего, упрятал их в рукав или себе за пазуху.

Кое-что вспомнив, Жуй Линь огляделся. Глаза упали на поваленное дерево. Он подошел. Доломал его. По-быстрому сняв с него кору и разрубив на дощечки, он так аккуратно, как мог, вырезал три имени. Отца. Матушки. И наставника.

Смотря на последние два иероглифа, он нежно, едва касаясь, провел по линиям. Жуй Линь чуть не задохнулся от накативших на него воспоминаний. Когда-то давно это имя было первым, что он написал помимо своего. Его каллиграфия была тогда неровной и дрожащей и на фоне идеальных мазков кисти Бай Иня смотрелась как осквернение четырех сокровищ[5]. Его учитель ничего не сказал, только поправил кисть в его руке и жестом показал, чтобы Жуй Линь продолжал писать. Когда его штрихи стали ровными и уверенными, Бай Инь наконец улыбнулся и немного согнутым указательным пальцем легонько провел по кончику его носа. Маленький принц смущенно и счастливо захихикал и поклонился, благодаря за наставления и науку.

Сейчас этот маленький принц уже молодой мужчина не больше чем отшельник, живущий в лесу на горе. Он сидит на земле и вытачивает табличку с именем своего наставника. Закончив, он крепко прижимает ее к своей груди, скрючиваясь на месте. Сердце его горько-сладко заныло.

Скрипнула дверь. Жуй Линь вздрогнул и вскочил на ноги. Старик Мо держал в руках кусок промасленной бумаги, из которой виднеелись зеленые бока цинтуаней, а подмышкой сверток с шестью палочками благовоний. Безмолвно подзывая Жуй Линя последовать за собой, старик огляделся. Взглянув на заходящее солнце, он повернулся на север.