Пепел Элианны

Глава 1. Пробуждение

Я открываю глаза и вижу... потолок.

Не котел. Не стены ада. Не чёрный дым, сворачивающийся в кольца надо мной. А белый, лепной потолок моей спальни. С розеткой в центре, где изваяны лилии — мои любимые цветы, которые мама посадила в саду, когда мне было пять.

Я моргаю.

Раз. Два. Три.

Дышать. Я дышу. Горло не саднит, лёгкие не наполнены гарью. Никто не связывает мои руки, никто не подносит факел к моим ногам, и никто не кричит «Сожги ведьму!» в унисон с треском поленьев.

Я медленно, очень медленно, поднимаю руку перед лицом.

Кожа. Ровная, бледная, с голубыми прожилками вен. Никаких волдырей. Никакой черной корки, которая отваливалась кусками, пока я корчилась на костре. Мои пальцы дрожат, но они целы. Ногти — чистые, розовые, без копоти.

Я сижу на кровати. Шёлк простыней холодит ноги. Солнце льется из высокого окна, и в воздухе танцуют пылинки, словно маленькие золотые искры.

Где я?

Я провожу ладонью по лицу. Волосы — длинные, рассыпаются по плечам, мягкие, шелковистые. Я помню, как они горели. Помню, как шипели, скручиваясь, и запах... боги, этот запах... Но сейчас от них пахнет розами. Моими розами.

— Элианна, — шепчу я и слышу свой голос. Молодой. Чистый. Без хрипа, без слёз, без мольбы о пощаде.

Я встаю. Ноги слушаются. Пол — мраморный, тёплый от солнца. Я делаю шаг к зеркалу, стоящему в углу, и замираю.

В стекле отражается девушка. Девятнадцатилетняя. Стройная, с тонкой талией, которую так любил перехватывать в танце Регар. Тёмные волосы спадают до пояса мягкой волной. Кожа — фарфоровая, на скулах лёгкий румянец, на губах — естественная розовость. Она выглядит так, будто только что проснулась после безмятежного сна. Будто никогда не знала страха.

Я рассматриваю своё лицо. Узнаю его. Мои скулы, мои брови, моя родинка над губой. Всё то же самое. Всё, кроме...

Я задерживаю дыхание.

Глаза.

Они были голубыми. Холодными, ясными, как небо над Северными землями. Мама всегда говорила: «У тебя глаза, как у ангелов, Элли. Никто не устоит перед таким взглядом».

Сейчас в зеркало на меня смотрят совершенно другие глаза.

Серые. Тяжёлые, мутные, как пепел, оставшийся после долгого пожарища. В них нет света. В них нет неба. Только дым, угли и что-то тлеющее глубоко внутри. Я смотрю в них и вижу себя — ту, которая сгорела. Ту, которая кричала, пока пламя пожирало её кожу. Ту, которая умоляла мужа спасти её.

И ни одна слеза не скатилась с его ледяных глаз.

Я касаюсь пальцами век. Кожа под ними чуть теплее обычного, будто там, внутри, всё ещё горит маленький костёр. В отражении я замечаю, как в глубине зрачка мелькает красная искра.

Я отшатываюсь от зеркала и хватаюсь за мраморную столешницу. Пальцы сжимаются, и под ними... трещит. Я смотрю вниз и вижу, как от моей ладони по белоснежному мрамору разбегаются чёрные, обугленные прожилки.

— Нет, — шепчу я, отдёргивая руку. — Нет, нет, нет...

Я смотрю на свои ладони. Они чистые. Но на камне остался чёткий отпечаток — будто кто-то приложил к мрамору раскалённый уголь.

Моя магия.

У меня нет магии.

Я — пустышка. Бездарная аристократка, которую выбрали в императрицы именно потому, что я не представляю угрозы. Я не могу зажечь свечу, не могу поднять ветер. Я никто.

Но я только что прожгла мрамор.

Я заставляю себя дышать. Глубоко. Ровно. Перед глазами всё ещё плывут картинки — костёр, толпа, крики, запах гари, и лицо Регара на балконе. Он смотрит сверху, скрестив руки на груди. Он не кричит «Остановитесь!». Он просто... смотрит.

Я выпрямляюсь.

Смотрю в зеркало. На свои пепельные глаза. На руки, которые дышат жаром.

— Значит, — говорю я своему отражению тихо, почти ласково, — ты вернулась. Ты вернулась в этот день. В этот год. В это тело.

Я делаю паузу и замечаю на комоде календарь. День, месяц, год.

Я знаю этот день. У меня есть шесть месяцев. Ровно сто восемьдесят дней до того, как меня выволокут на площадь. Ровно шесть месяцев до того, как мой муж убьёт меня взглядом, стоя на балконе.

Но теперь...

Теперь я вижу. Мой взгляд цепляется за серебряный канделябр на столе. Я протягиваю руку и щёлкаю пальцами — просто чтобы проверить. Ничего не происходит. Но когда я сжимаю кулак и хочу, чтобы он сгорел, я чувствую, как внутри поднимается жар.

Канделябр покрывается сажей. Свечи плавятся и стекают чёрными лужицами. Я смотрю на это и улыбаюсь. Улыбка выходит кривой, почти безумной.

— Ну здравствуй, я, — шепчу я. — Та, которую сожгли. Та, которая вернулась.

В дверь стучат.

Я вздрагиваю. Сердце пропускает удар. Голос за дверью — низкий, хрипловатый, знакомый до боли.

— Элианна? Ты проснулась?

Я узнаю его. Я узнала бы этот голос среди тысяч. Голос человека, который стоял на балконе. Который смотрел, как я превращаюсь в пепел.

Регар.

Мой муж. Император. Мой убийца.

Я сглатываю. Мой взгляд падает на мои руки, которые всё ещё дымятся. Я быстро прячу их за спину и смотрю на оплавленный канделябр. У меня секунда, чтобы придумать, как объяснить это.

— Элианна! — голос становится жёстче. — Открой. Я слышу, что ты не спишь.

Я подхожу к двери. Мои пальцы касаются бронзовой ручки, и под ними снова начинает гореть металл. Я отшатываюсь. Беру себя в руки. Дышать. Я — императрица. Я — та, кто выжила. И если я выжила в огне, я переживу и этот разговор.

Я открываю дверь.

Он стоит на пороге.

Регар. Тот же высокий, широкоплечий, с тёмными волосами, падающими на лоб. Та же ледяная улыбка на губах. Те же глаза — карие, почти чёрные, которые когда-то заставляли моё сердце биться быстрее. Он одет в чёрный халат, наброшенный на голое тело. И он улыбается мне так, будто не прошло и дня.

У меня внутри всё переворачивается.

— Ты выглядишь бледной, — говорит он, наклоняя голову. — Тебе не спится?