Пепел и корона

Пролог

100 лет назад. Варнвудский лес

Я не могу смотреть на то, как они вершат свой несправедливый суд над ним. Аларик, мой любимый, мой муж, моя жизнь. Король Вилиан, его брат, подозревает его в заговоре против короны. А всё потому, что этот сумасшедший, помешанный на власти король начал терять рассудок. Ему кажется, что все хотят его свергнуть , жаждут занять его место и отобрать корону.

Своего младшего брата он уже убил. Точнее, создал для несчастного случая все благоприятные условия, если можно так сказать.

Теодор — младший брат короля, — мальчишка двенадцати лет, добрый, отзывчивый и очень похож на моего Аларика. Он любил проводить время на конюшне, общаясь с лошадьми. С самого раннего детства он обучен верховой езде и всегда следил за тем, как седлают его лошадь. Гром, его личный жеребец, был с ним с самого детства, он никогда не проявлял агрессию по отношению к принцу Тео. В тот злополучный день Тео решил прокатиться по семейным владениям. Я не могу поверить в случайность и стечение обстоятельств : в то, что Гром мог взбеситься, а лопнувшую подпругу не заметил ни конюх, ни маленький принц.

От лопнувшей подпруги принц, не удержав равновесие, упал на землю, ударившись затылком. Смерть наступила мгновенно.

Королева-мать не выдержала горя и умерла от сердечного приступа.

Теперь только мой муж может претендовать на трон в случае смерти нынешнего короля Вилиана.

Мой муж не из тех людей, кого интересует власть. Он давно отказался от короны и титулов. Но у страха, как говорится, глаза велики. Приспешники короля долго шли к тому, чтобы руками самого короля убрать всех потомков семьи Власис.

Площадь замерла. В утреннем воздухе висел только запах сырого дерева и железа. Инквизитор, кутаясь в чёрную сутану, ступил на край эшафота, развернул свиток с королевской печатью и, не поднимая глаз на осуждённого, начал читать. Голос его — сухой, как пергамент, — разносился над толпой с неестественной чёткостью:

— Аларик Третий, из благородного рода Власис, крови королевской, но ныне — лишённый чести и имени! — он выдержал паузу, давая словам осесть в тишине. — Ты обвиняешься в заговоре против короны. Суд светский и суд духовный, рассмотрев улики и свидетельства, единогласно признали тебя виновным в измене. За сие злодеяние, поправшее законы Божьи и людские, ты приговариваешься к смертной казни путём отсечения головы на этом эшафоте, дабы тело твоё разделилось с душой, а душа предстала перед Судией Вечным без покаяния, если не успеешь принести его ныне.

Инквизитор свернул свиток, и железный скрежет печати на секунду перекрыл шум толпы. Он впервые поднял глаза — холодные, безразличные, как зимнее небо — и посмотрел на Аларика. Капли дождя, начинающего моросить, повисли на его ресницах, но голос остался прежним — ровным и металлическим:

— У тебя есть право на последнее слово. Пользуйся им, Аларик Власис, ибо после него прозвучит лишь удар топора.

Он сделал шаг назад, уступая место приговорённому, и застыл, сложив руки на груди. Площадь выдохнула — тысяча глоток одновременно, — и все взгляды обратились к Аларику.

— Илария, любовь моя, не тоскуй по мне, проживи долгую и счастливую жизнь. — Это было последнее, что сказал мой муж мне, перед огромной толпой зевак и тех, кто давно планировал эту смерть. Не каждый день казнят членов королевской семьи.

Я не могу смотреть, потому что мои глаза застилает пелена нескончаемых слёз, горло саднит от долгих рыданий и криков. Моих сил больше нет. Я боролась с ними как могла и пыталась спасти своего любимого из лап инквизиции.

Последнее, что я вижу: Аларика ставят на колени, его голова ложится на плаху. Палач медленно, будто в кошмарном сне, заносит топор. Толпа делает единый судорожный вдох — и свет вокруг меня меркнет, проваливаясь в глухую, звенящую пустоту.

Не знаю, сколько я пролежала без сознания. Сейчас я вроде бы и пришла в себя, но мои глаза по-прежнему закрыты. Я не могу их раскрыть. Веки такие тяжелые, что кажется, на них положили по мешочку с песком, и без помощи рук мне их не открыть. Голова раскалывается от жуткой боли. Горло пронзает тысяча игл в момент сглатывания. Я не могу произнести ни звука, как будто мой рот склеили. Во мне нарастает паника. Воспоминания начинают накатывать волнами попеременно с паникой — оттого, что я не могу управлять своим телом.

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Спокойно, Илария, ты можешь слушать. Прислушайся, что ты слышишь?

Я слышу, как ребятня во дворе играет в лапту. Чуть ближе мурчит кот. Слышу, как кто-то работает с тестом.

— Ну что, девонька, очухалась? — такой знакомый голос, кажется, это Агафья, старушка, которую за глаза прозвали «ведьмой». — Небось голос сорвала да слова вымолвить не можешь, сейчас воды тебе наберу.

Слышу, как открывается дверь, и шаркающие шаги покидают помещение. У меня нет никаких сил, чтобы пошевелиться.

Снова скрип двери. Чувствую, как мою голову приподнимают и потихоньку вливают в горло ключевую воду. Становится легче. К губам возвращается подвижность, язык оживает, ресницы подергиваются, пропуская понемногу свет. Глаза привыкают и раскрываются чуть сильнее, но боль в глазах от пролитых слез никуда не исчезла.

Старушка помогает мне принять вертикальное положение, усадив меня спиной к изголовью.

— Агафья, — скрипучим голосом еле тихо произношу я, — что со мной произошло?

— А что могло произойти, не иначе как шок от увиденного, — говорит старушка. — Не каждый выдержит смотреть, как убивают любимых людей. Вот твой организм и выбрал такую защитную реакцию. Давай, попей ещё немного — итак почти сутки пролежала без движения и влаги, ещё и выплакала за эти дни всё, что в организме было.

Агафья не отдаёт мне в руки кружку, а сама подносит к моим губам. Я не против , руки всё ещё не хотят меня слушаться.

Воспоминания о пережитом начинают давить на меня всё сильнее, и я снова начинаю всхлипывать.

— А ну-ка, прекращай! — сердито произносит старушка. — Иначе ща как дам! Ишь чего удумала, угробить себя хочешь? Это разве твой супружник тебе завещал? Давай, девонька, не время раскисать. Приходи в себя да думай, чем теперь в жизни занять себя. — Агафья разворачивается и снова возвращается к своим обязанностям, продолжая вымешивать тесто.