Пепел и Надежда

Глава 1. Последний закат в замке

Солнечный луч, пробившийся сквозь узкое окно лаборатории, коснулся пылинок, кружащих в воздухе как маленькие звезды. Лада следила за ними взглядом, пока перемалывала в ступке корни лунной ромашки. Ее пальцы двигались привычно, почти машинально — за три года замужества с князем Вольгаром она научилась готовить зелья даже во сне. Но сегодня руки дрожали. Возможно, из-за того, что ночью она впервые собрала белену для снотворного, или потому, что за окном, за высокими стенами замка, зеленела первая трава, зовущая к свободе.

Лаборатория пахла привычными ароматами: горькой полынью, сладковатой ромашкой и едва уловимым запахом гнили от старых корней. Стены, выложенные темным камнем, хранили в себе холод веков, а полки, заполненные флаконами с зельями, создавали иллюзию безопасности. Но Лада знала — эта безопасность была такой же хрупкой, как стеклянные сосуды, которые она держала в руках.

Она вздохнула и опустила взгляд на свои руки. Тонкие, изящные пальцы травницы, когда-то бывшие предметом гордости ее матери, теперь были покрыты шрамами. Белые полосы от ожогов напоминали о «уроках послушания», устроенных Вольгаром. Ожог на указательном пальце — за то, что она слишком медленно наливала воду в чашу. Шрам на запястье — за то, что однажды позволила себе улыбнуться служанке. А сегодня... сегодня она снова рискнет.

Лада взяла в руки корешок лунной ромашки и начала медленно, с усилием, растирать его в ступке. Каждое движение давалось с трудом — запястье ныло после вчерашнего наказания. Она вспомнила, как Вольгар, обнаружив ее с книгой травника в руках, схватил ее за руку и выкрутил так, что кости хрустнули. «Чтение — для умных, а ты должна быть послушной», — прошипел он ей в ухо. С тех пор она читала только ночью, когда он крепко спал.

— Ты сегодня медлишь, как старуха, — раздался за спиной ледяной голос.

Лада вздрогнула, едва не уронив ступку. Она не услышала, как открылась дверь. Вольгар всегда умел двигаться бесшумно, как тень, и появляться там, где его не ждешь.

— Простите, князь, — прошептала она, не поворачиваясь. — Я... я стараюсь.

— Стараешься? — Он подошел ближе, и Лада почувствовала, как по спине побежали мурашки. — Ты смотришь в окно, Лада. Ты думаешь, я не вижу, как ты смотришь в окно?

Его пальцы впились в ее запястье, сжимая так, что костяшки пальцев побелели. Боль пронзила руку огненной вспышкой, но Лада сдержала крик. Крики только раззадоривали его.

— Ты думаешь, я не вижу, как ты смотришь на окно? — прошипел он, приближая губы к ее уху. — Если сбежишь — найду. И тогда твои пальцы будут не единственным, что я сломаю.

Его хватка усилилась. Лада почувствовала, как что-то хрустнуло внутри, и мир сузился до этой боли, до его дыхания на шее, до собственного прерывистого дыхания. Перед глазами поплыли черные пятна, но она не позволила себе упасть. Не перед ним.

Когда он наконец отпустил ее руку, Лада медленно опустилась на колени, собирая рассыпавшиеся травы. На ее запястье проступал синяк, но хуже были старые шрамы — белые полосы от ожогов, следы его «уроков послушания». Ожоги, полученные за то, что она слишком медленно наливала воду в чашу, за то, что не так поставила флакон, за то, что однажды позволила себе улыбнуться служанке.

— Закончи зелье, — приказал Вольгар, уже направляясь к двери. — И не смей выходить из этой комнаты, пока я не вернусь.

Дверь закрылась с тихим щелчком. Лада подняла голову и снова посмотрела в окно. За стеклом, за решеткой, за высокими стенами замка зеленела первая трава. Свобода.

Она поднесла к губам посиневшее запястье, пытаясь заглушить боль. И впервые за три года позволила себе улыбнуться. Потому что сегодня ночью она сбежит. Неважно, что он сломает, если найдет. Неважно, что будет. Лучше смерть в лесу, чем жизнь в этом замке.

Лада осторожно собрала последний корешок лунной ромашки и бросила его в ступку. Скоро все закончится. Скоро она будет свободна.

* * *

Полная луна, как глаз ночного змея, смотрела сквозь решетку на Ладу, сидящую за столом. Три часа ночи. Вольгар спал в своей комнате, погруженный в сон снотворным, которое она приготовила из белены. Ее руки, все еще пульсирующие болью от утреннего побоища, теперь двигались с четкостью, отточенной годами работы в лаборатории. Но сегодня она готовила не зелье для него — сегодня она готовила свободу.

Крошечные белые цветы белены лежали в ступке, источая сладковатый запах смерти. Лада знала, что одна лишняя капля — и Вольгар не проснется никогда. Но она добавила ровно столько, сколько нужно, чтобы его сон длился до полудня. Не из жалости — из осторожности. Если он умрет раньше времени, слуги поднимут тревогу раньше, чем она доберется до леса.

Она опустила взгляд на шею, где тяжелое золотое ожерелье, подаренное Вольгаром на свадьбу, впивалось в кожу, оставляя красные следы. Три года оно висело на ней, как наручники, напоминая, что она не жена, а пленница. Лада провела пальцами по холодному металлу, вспомнив, как в день свадьбы Вольгар шепнул: "Ты теперь моя. Навсегда."

Ее пальцы дрогнули, расстегивая застежку. Ожерелье упало на стол с глухим стуком. Она смотрела на него, как на чужую вещь, и впервые за три года почувствовала, как свободно дышится без этого груза.

Лада подошла к окну. В саду, за высокими стенами замка, цвела липа. Она вспомнила, как вчера, проходя мимо, сорвала несколько цветов и спрятала в косу. Тогда Вольгар ударил ее за это — "не смей брать то, что не принадлежит тебе". Но цветы остались. Они лежали сейчас у нее в кармане, пахнущие сладкой свободой.

Она расплела косу и вплела свежие липовые цветы в волосы. Стараясь не думать о том, что через час может быть мертва или, что хуже, поймана и возвращена, Лада собрала маленький узелок: сушеные травы, нож, кусок хлеба и тот самый амулет-вьюн, который когда-то подарила ей мать перед смертью.

"Помни, дочь моя, — шептала мать в последние минуты жизни, — даже самый слабый побег может обвить дуб, если верит в себя."