Пепел и сумерки. Том 1. Восход Неизбежного

Глава 6. Не стоит смотреть

Лёша очнулся от резких, болезненных ударов по щекам. Что за?

Щёки горели, словно их приложили к раскалённому металлу. Сквозь звон в ушах пробивался крик:

— Лёша! Очнись! — голос Тайны был грубым, надломленным, но в нём слышалась тревога.

Сознание возвращалось рывками, словно он выныривал из вязкой смолы.

Каждое движение в голове отзывалось вспышкой боли, каждое ощущение — как удар по нервам. Мир вокруг то приближался, то растворялся, будто кто-то резко крутил ручку старого радиоприёмника, перебирая частоты.

Он попытался вдохнуть глубже, и лёгкие тут же пронзила острая боль. Воздух был тяжёлым, будто наполненным гарью и железом, и каждый вдох казался чужим, как если бы он вдыхал не жизнь, а тьму. Горло жгло, словно он несколько часов кричал без остановки, и теперь сама способность произнести слово казалась потерянной.

Лёша почувствовал, что губы сухие и потрескавшиеся, они не слушались, как у марионетки с обрезанными нитями. Он попробовал их шевельнуть, но вместо слов вырвался только сиплый, почти звериный хрип. Этот звук испугал его больше, чем боль — он прозвучал так, словно принадлежал не ему.

Тело отзывалось тупой, вязкой болью. Она не была острой — она была глубокой, выматывающей. Каждая мышца будто горела изнутри, каждый сустав скрипел при малейшем движении. Кости ломило так, словно их сжимали в железных тисках. Даже кожа отзывалась пульсацией, и Лёше казалось, что она стала слишком тесной, что она вот-вот треснет и сползёт, как старая плёнка.

Это я?.. Или что-то другое внутри меня дышит вместо меня? — мелькнуло в голове.

Он открыл глаза — но зрение не сразу вернулось. Сначала были только пятна, размытые контуры, словно мир был написан углём по мокрой бумаге. Звуки тоже были странными: удары крови в висках глушили всё остальное, и лишь где-то сквозь гул пробивался крик.

Лёша не сразу понял, что это Тайна кричал ему в лицо.

Он едва сумел разлепить веки. Перед глазами колыхался силуэт Тайны. Лёша вдохнул резко, когда понял — у Тайны нет левой руки до локтя. Кожа вокруг культи была обугленной, грубо прижжённой. Ни крови, ни стона боли. Лишь холодное, тяжёлое дыхание.

Мысли метались, словно вспугнутые птицы, бились друг о друга и рушились в тишине.

Как он бил меня одной рукой так сильно?.. Разве от боли он не должен сам потерять сознание? Каждое воспоминание об ударе отзывалось дрожью в костях. Его собственное тело болело, горело, словно кто-то пытался разорвать его изнутри. Откуда у него сила?.. Почему он не упал, не отшатнулся, увидев то, что я сделал?.. Любой человек испугался бы, закричал и убежал. Но Тайна смотрел спокойно, даже холодно, будто это было ожидаемо.

И в этот миг Лёша осознал: страшнее всего не чужая реакция, а собственная. Его сердце било так яростно, что казалось, оно вырвется наружу. Лёгкие хватали воздух жадно, неровно, словно после бега, хотя он просто стоял. Его руки дрожали — но не от усталости, а от чего-то другого, первобытного, от той силы, что пробуждалась в нём.

Он чувствовал, что не он хозяин в собственном теле. Словно кто-то невидимый дергал за тонкие нити внутри него, заставляя говорить, дышать, двигаться. Каждое чувство становилось сильнее, громче, невыносимее.

Что со мной не так? — мелькнуло в голове.

Он всегда был спокоен. Его знали как холодного, сдержанного, уравновешенного. Он сам гордился этим: умел молчать там, где другие кричали; умел сдерживать ярость, когда хотелось сорваться; умел гасить эмоции, прежде чем они разрушат его. Это было его оружием. Это было его «я».

Но теперь всё рушилось. Любое слово, любой взгляд — будто вспышка пороха. Его рвало изнутри, эмоции поднимались лавиной, и он не успевал укрыться. Гнев, страх, отчаяние — всё сплеталось в одно, и он не мог остановить.

Это та сила? Или я?

Сколько во мне было этой злости всё это время?

Почему именно сейчас она прорвалась наружу?

Его охватила дрожь — не от боли, а от ужаса. Ужаса перед самим собой. Перед тем, что он может сорваться, может не сдержаться, может снова потерять контроль… и тогда последствия будут ещё страшнее.

И впервые Лёша поймал себя на мысли: он боится не врагов, не тьмы, не неизвестных сил.

Он боится самого себя.

Лёша сглотнул, пытаясь выдавить хоть слово. Вместо этого сорвался сиплый хрип.

И вдруг — голоса. Они прорезали вязкую пелену в его голове, как тонкие лезвия. Сначала — неразборчивый гул, будто откуда-то издалека, сквозь воду. Потом — отчётливей. Женский, мягкий, тревожный. Это... это Саша. И рядом — другой, более низкий, сдержанный, властный. Её отец.

Лёша замер. Казалось, эти голоса тянули его обратно в реальность, в тот мир, от которого он только что отстранился. Но вместо облегчения его накрыло что-то странное. Паника? Нет… скорее стыд. Ему невыносимо было, что кто-то увидит его сейчас, в таком состоянии. Бледного, дрожащего, с горящими глазами, с этой… тьмой внутри, которая едва сдерживалась.

Инстинкт сработал быстрее мысли. Он рывком перекатился за ближайший куст, пригибаясь к земле, словно загнанный зверь. В груди всё сжалось, дыхание сбилось, сердце стучало так громко, что казалось — его можно услышать на расстоянии.

«Нет. Они не должны… не могут… видеть меня таким. Я не имею права. Я — не тот Лёша, которого они знали. Я — что-то другое. Что-то чужое.»

Он вцепился пальцами в землю, чувствуя холодную, влажную почву под ладонями. Но земля не давала опоры — наоборот, всё казалось зыбким, будто мир готов был провалиться под ним.

Голоса становились ближе. Он слышал их шаги. Казалось, ещё немного — и кусты раздвинутся, и на него упадут их взгляды. Тепло, забота, вопросы. А он… он не знал, что ответить.

В голове вихрем пронеслась мысль: «Почему именно сейчас? Почему, когда я потерял контроль? Откуда во мне столько эмоций? Я всегда был спокоен. Всегда! Даже когда умирала мама... даже когда все отворачивались... я один держался. А сейчас?.. Что со мной сейчас?»