Пепел и сумерки. Том 1. Восход Неизбежного

Глава 8. Дом, которого нет

Лёша вынырнул из сна, гулко вдохнув, словно пробирался сквозь вязкую толщу ледяной воды. Но это не было простое пробуждение — это было похоже на мучительное возвращение к жизни после утопления. В груди будто взорвалась пустота, и воздух ворвался в лёгкие обжигающим потоком, не принося облегчения. Он хватал его ртом, но чем глубже вдыхал, тем сильнее чувствовал — кислорода не хватает. Тело боролось, дергалось, требуя ещё, а мозг шептал: «Ты тонешь. Ты всё ещё там, на дне».

Грудь сдавило железным обручем. Рёбра глухо ныли, словно кто-то давил сверху, безжалостно и неотвратимо. Сердце билось неравномерно — сперва быстрыми ударами, словно загнанный зверь бьётся в клетке, потом сбивалось, будто вот-вот остановится, и снова разгонялось, возвращая боль и ужас. Каждый удар отзывался в висках громовым эхом, раздувал и сжимал голову, превращая мысли в пульсирующую кашу.

Меня... использовали?.. Да?.. Саша... она... правда... сделала это?..

Дыхание сорвалось. Горло сжалось, выдавливая из себя рваный, сиплый кашель. Сухость во рту была мучительной — язык казался деревянным, губы потрескались, а на вкус — металл, едкая горечь крови. Только тогда он понял, что во сне стиснул зубы так сильно, что прикусил губу. Кровь тянулась вязкой ниткой к горлу, и он почти захлебнулся ею.

Он открыл глаза. Но облегчения не было.

Комната утопала во мраке, и это был не привычный полумрак ночи. Нет. Это была тьма иного рода — плотная, вязкая, будто живая. Она не просто скрывала очертания — она давила, проникала под кожу, впивалась в глаза и тянула за собой в глубину. Даже сквозь неё Лёша видел собственные руки — вытянутые, дрожащие. Дрожь была неестественной: резкой, прерывистой, словно пальцы двигались не по его воле, а сами по себе, подчиняясь другой силе.

Он поднял руку ближе к лицу. Кожа показалась мёртвой — слишком бледной, с тусклым голубоватым оттенком. В слабом отблеске, просочившемся сквозь щель двери, пальцы напоминали восковые, застывшие в чужом жесте. На мгновение у него возникло чувство, что это не его рука. Чужая. Пришитая. Он просто застрял в теле, которое больше не принадлежит ему.

Холодный пот стекал по спине, по вискам, по шее, собираясь каплями в ямке ключицы. Он провёл ладонью по лицу, но даже этот жест не дал ему ощущения контроля — казалось, что прикосновение принадлежало кому-то другому.

Если подумать, я заслуживаю такого отношения к себе. Однако, моё мнение о Саше было совершенно другим. Такая противоречивость тяжело укладывается в голове... — пронеслось у него в голове.

Паника накатила внезапно. Как прилив, что сметает берег. Вдохи стали слишком быстрыми, короткими, и воздух с каждым разом всё меньше доходил до лёгких. Тело боролось с самим собой. Лёша чувствовал, как руки немеют, а грудь вот-вот разорвётся изнутри.

Я умираю.

Мысль пришла сама. Тихая, будничная, но настолько отчётливая, что в ней не было сомнений.

И всё же это было не только физическое. В глубине сознания, там, где обычно остаются сны, он ощущал нечто другое. Словно часть кошмара пришла с ним сюда. Шлейф видения. Холод надгробия под пальцами. Имя, высеченное на камне. Его имя. И мысль, пульсирующая в унисон с сердцем:

Если я вижу собственную смерть во сне… значит ли это, что я уже мёртв, просто не заметил?

Он пытался повторять про себя, что это сон. Сон, и только сон. Но чем сильнее он старался убедить себя, тем ощутимее становился холод камня под его пальцами, тем гуще становился запах сырой земли, мха и прелых листьев. Даже воздух был тяжёлым, влажным, вязким, будто он вдыхал не кислород, а глину.

Буквы на плите мерцали в темноте, будто их чернилами выжгли прямо в воздухе, и они теперь висели перед глазами.

Алексей Сергеевич Суринов

15.04.1999

Помним. Скорбим. Любим.

Каждое слово резало по сознанию, будто ножом. «Помним». Кто? Те, кого он никогда не знал? Те, кто, возможно, сам давно мёртв? «Скорбим». О ком скорбеть? О нём? Но разве есть за что? И, наконец, «Любим» — слово, которое всегда звучало для него как чужое, недостижимое. Любим кем? Если он мёртв, то какая любовь?

— Глупо… — выдохнул он хрипло, голос сорвался. — Глупо всё это. Если я умер, то кто вообще пишет эти слова? Зачем кому-то хранить память о том, кто уже ничего не значит?

Он опустился на колени, ладонями чувствуя мокрую, рыхлую землю. Под пальцами попадались камешки, корешки травы. Всё было слишком реально. Боль, холод, липкость. Он сжал ладони, позволив грязи просочиться между пальцев.

— Может, я и правда умер? — тихо сказал он, обращаясь то ли к надгробию, то ли к самому себе. — Может, всё, что было до этого… Саша, Тайна, Максим, даже тот чёртов тайник — это уже после. Остатки. Иллюзия.

Грудь сдавило так сильно, что стало трудно дышать. В висках стучало, сердце грохотало так, что отдавалось в зубах.

А если это и есть истина?

А если всё, что я видел, — просто отражение, сон умирающего мозга?

Лёша провёл рукой по буквам. Холод плиты жёг. Он задержал пальцы на слове «Алексей», на своём имени.

— Ты — я? Или я — ты? — прошептал он. — Может, я — всего лишь воспоминание о том, кем был этот человек? Может, я — отражение того, кто уже в земле?

Он всмотрелся в буквы, и они будто начали расплываться, дрожать, искажаться. Из трещин камня стекали капли воды, похожие на слёзы, и в каждой отражалось его лицо — искажённое, мёртвое, с пустыми глазами.

— Если смерть — это конец, зачем она такая длинная? — заговорил он громче, слова хрипели и ломались. — Почему я не исчез сразу? Почему меня заставляют смотреть? Чувствовать? Ждать?

— Ты обязан отомстить. — Таинственный голос, неизвестно откуда произнёс эти слова.

— Чтобы я мог чувствовать себя немного легче, я должен отомстить?..

— Да.

Он откинул голову назад и сжал глаза, но от этого только ярче вспыхнули образы. Могилы, одна за другой, уходящие вдаль. Бесконечный ряд камней, и на каждом его имя. Одни свежие, другие разрушенные временем. Одни в центре кладбища, другие в самых дальних, забытых углах.