Пепел и сумерки. Том 1. Восход Неизбежного

Глава 8.2 Голос матери

— Лёша, солнышко, просыпайся.

Голос пробился сквозь толщу сна, как солнечный луч в тёмной комнате. Тёплые пальцы коснулись его волос, ласково провели по ним, и по коже пробежала знакомая дрожь. Знакомая ли? — пронеслось в голове.

Ладонь легла на щёку — мягкая, живая, тёплая. Он зажмурился крепче, словно хотел спрятаться в этот миг, не выпускать его.

— Мам… ещё чуть-чуть… — пробормотал он сонно, уткнувшись носом в подушку.

— Ну, ну, — донёсся ласковый смех. — Пойдём завтракать, Лё. На завтрак твои любимые блинчики.

Где-то в глубине сна пахнуло сладким — густым, тягучим ароматом вишнёвого варенья. Он медленно открыл глаза. Перед ним — женщина, склонившаяся с такой улыбкой, что в ней было и солнце, и покой, и вся нежность мира. Светлые волосы прядями спадали на плечи, и каждый волосок светился в мягком утреннем свете.

Что-то заставило Лёшу немного усомниться в том, как его назвала Василиса. "Лё".

— С вареньем? — спросил он одними губами.

— Конечно, с вишнёвым, — ответила она, и её голос обволакивал так, что казалось: всё плохое в жизни растворилось.

Он сел на кровати, лениво протирая глаза.

— Мой мальчик… — прошептала Василиса и провела пальцами по его щеке.

Лёша замер.

Сначала это было похоже на чудо. Голос был таким нежным, таким настоящим, что в нём хотелось утонуть. Его вибрации будто пробирались прямо под кожу, в кости, в самую глубину памяти. На миг он снова стал ребёнком — маленьким, беззащитным, но счастливым. В мире, где не существовало ни боли, ни предательства, ни страха. Только тепло её рук и запах блинчиков по утрам.

Он прижал ладони к лицу, стараясь удержать это ощущение, не дать ему исчезнуть. Всё внутри кричало: «Не отпускай! Пусть это длится!»

Но чем дольше он тянулся к этому свету, тем сильнее сгущалась тьма.

Внутри что-то надломилось.

Он знал.

Знал, что этого не могло быть.

Сердце дернулось, как пойманная в ловушку птица. Он резко вдохнул, и грудь пронзила боль. К горлу подступила тошнота. Его руки задрожали, пальцы словно одеревенели. Воздуха стало не хватать — каждый новый вдох был похож на рывок, рваный и болезненный.

«Нет… нет, это невозможно…»

Он чувствовал, как по спине скользит липкий холод, будто кто-то провёл по коже лезвием. В висках гулко стучала кровь, а в груди распухал ледяной ком.

В груди пришло осознание: Саша называла его Лё. Но не Василиса.

Он попытался убедить себя, что это всего лишь сон, что это всего лишь игра сознания, но образы не исчезали. Напротив — становились всё чётче. Её лицо, её глаза, её руки. Даже запах — лёгкий, едва уловимый аромат мыла и варенья, от которого сердце разрывалось на куски.

«Это точно не воспоминания... я был слишком мал, прежде чем она умерла... я не мог запомнить этих моментов».

Мысли рвали его изнутри, как острые когти. Чем больше он убеждал себя, что это неправда, тем сильнее нарастал ужас.

Он хотел закрыть глаза, но боялся. Боялся, что она останется, что она прикоснётся к нему ещё раз. И одновременно — боялся, что если он зажмурится, она исчезнет, и он потеряет её навсегда снова.

Слёзы подступили к глазам, но он с яростью моргнул, не позволяя им пролиться. Внутри бушевала агония: любовь и ненависть, радость и отчаяние, надежда и панический страх.

«Это неправда… это обман… это не она…» — шептал он внутри себя, но голос звучал слишком слабо.

И вдруг в голову закралась ещё более жуткая мысль: а если это не воспоминание? а если это что-то чужое, принявшее её облик?

Его руки похолодели, словно налились свинцом. Сердце колотилось так, будто готово вырваться наружу. Он слышал только своё дыхание, сбивчивое и тяжёлое, и гул крови в ушах.

Темнота комнаты вокруг будто ожила. Тени стали плотнее, ближе. Казалось, что в углу кто-то стоит. Молчит. Смотрит. Ждёт.

Лёша хотел закричать, но из горла вырвался только хрип.

И в этот момент он понял: хуже всего не то, что мать вернулась. Хуже было то, что он не знал, кто на самом деле произнёс её голос.

Он рывком открыл глаза. В комнате было темно, только слабые очертания мебели угадывались в полумраке. Сердце колотилось, как сумасшедшее, дыхание сбивалось. Лёша сел, глядя в пустоту перед собой, машинально дотронулся до лица. Его щека всё ещё помнила прикосновение. Оно было тёплым. Настоящим.

«Этого не может быть… этого не может быть», — повторял он про себя, но разум и тело спорили. Одно говорило — сон, другое — правда.

Он поднял ладони к лицу, как будто хотел поймать остаток тепла. Почему он помнил её так ясно?

Ему было три года, когда она умерла. Разве ребёнок может сохранить голос? Запомнить запах её волос, нежный шёпот перед сном? Запомнить руки, гладящие по голове?

«Мой мальчик…»

Эти воспоминания должны были исчезнуть. Исчезнуть, как стираются первые шаги или первые слова. Но они остались. Более того — сейчас они всплывали так ярко, будто никогда не уходили. Но воспоминание ли?

Лёша закрыл лицо руками. В груди стало пусто и тяжело, как будто там зияла дыра, которую ничем не заполнить.

— Пойдём, Лё... мы будем ждать тебя.

Он вздрогнул. Слова прозвучали так отчётливо, что от них побежали мурашки по коже. Это не было эхо сна. Это было здесь. Сейчас.

Он поднял голову. Темнота комнаты показалась плотнее, будто воздух стал вязким.

«Опять. Она опять назвала меня Лё, но папа рассказывал мне, что Василиса называла меня Лёсенька, специально неправильно проговаривая, будто она пыталась сказать Лёшенька... кто эта женщина, что сейчас передо мной?».

Но чем больше он твердил это себе, тем сильнее дрожало внутри ощущение — она рядом.

В углу тихо шуршнуло. Как будто ткань задела пол. Лёша всмотрелся, затаив дыхание. Там ничего не было — пустота. Но пустота теперь имела форму.

Он обхватил себя руками, словно хотел защититься, и почувствовал, что страшнее не пустоты. Страшнее того, что она не пустая.