Пепел и сумерки. Том 1. Восход Неизбежного

Глава 11.1 Тишина и выбор

Саша сидела на кровати, подтянув колени к груди. Колени впивались в грудь так сильно, что дыхание становилось рваным, но она даже не пыталась ослабить хватку. Её ладони были холодны, хотя в комнате не было сквозняка. Влага проступала на коже, тонкая плёнка липкого пота покрывала пальцы, и она не знала, от страха это или от усталости.

Тишина была вязкой. Она не была пустой — в ней слышался гул собственных мыслей, тяжёлых и навязчивых, словно за стенами дома кто-то гремел цепями. И только редкие капли дождя, скользившие по стеклу, нарушали этот хоровод молчания. Каждая капля казалась ударом в сердце, напоминанием о том, что время идёт, а ответа нет.

Отец снова ушёл, ничего не объяснив. Ни слова, ни взгляда, ни даже намёка на то, куда и зачем. Виктор всегда был таким — человек, которому доверяли, но который сам никогда не делился. Она привыкла к этой его холодной манере, но сейчас это казалось не привычкой, а угрозой. Будто даже стены знали, что происходит что-то страшное. Саша чувствовала это кожей: воздух в комнате стал плотным, тяжёлым, давящим на плечи. Казалось, что стены медленно сдвигаются, приближаясь, чтобы сомкнуться над ней.

Она машинально потянулась за телефоном. Пальцы дрожали, скользнули по экрану. Знакомый звук разблокировки, холодный белый свет дисплея — и пустота. Ни сообщений от отца. Ни сообщений от Лёши.

Лёша…

Имя пронеслось в голове с тягучей болью. Саша прижала телефон к груди, будто от этого могла услышать его сердце. Она не знала, где он сейчас, и именно это было невыносимо.

В последнее время он менялся. В нём нарастало что-то, что пугало её, хотя она старалась этого не замечать. Его взгляд становился чужим: тяжелым, пронзительным, таким, в котором горела сила, но почти не оставалось тепла. Он говорил, что у него всё хорошо, что он не чувствует дискомфорта — но она видела, что это ложь. Или, возможно, самообман.

Перед глазами вспыхнуло воспоминание.

Тот день.

Гулкий удар, будто сама земля содрогнулась. Воздух задрожал из-за потока выброса, стены завибрировали, посыпалась мелкая штукатурка. В следующее мгновение пространство прорезал резкий, режущий слух треск — и всё вокруг ослепил белый свет.

Запах палёной плоти ударил сразу, он был густой, липкий, он прилипал к коже и волосам, въедался в одежду. От него тошнило, глаза заслезились, а язык наполнился металлической горечью, будто она проглотила кусок ржавого железа.

Лёша… его лицо искажено ужасом, таким, что даже его черты стали чужими. Вены на висках набухли, губы дрожали, дыхание сбивалось, будто он задыхался в собственном теле. Его руки вытянулись вперёд, пальцы дрожали, не зная, что делать: отпустить или сжать, остановить или добить. Они застыли в этой позе — как руки ребёнка, впервые испугавшегося собственной силы.

На земле корчился человек. Его глаза были распахнуты, губы судорожно шептали что-то несвязное — то ли молитву, то ли крик, то ли слово «пощади». Голос рвался с хрипом, горлом, полным дыма. Он пытался поднять руки, заслониться, но пальцы уже обугливались, кожа сходила лоскутами. Он был ещё жив, но уже не человек — лишь комок боли и ужаса.

И Лёша смотрел на него. Смотрел так, будто видел не врага, а отражение самого себя. В его глазах плескался не только страх — там было что-то ещё: растерянность, вина, осознание, что он перешёл черту.

Саша не могла забыть этот взгляд. Он преследовал её ночами, вспыхивал перед глазами, стоило закрыть их хотя бы на миг.

Она резко втянула воздух, ладонями сжала виски так сильно, будто хотела выдавить из головы само воспоминание, стереть запах, крики, и образы. Но чем сильнее она давила, тем ярче становилась картинка, тем громче звучал тот хрипящий голос, и тем больнее было думать о том, что это был Лёша.

— Я не могу... мне... тяжело... — прошептала она.

В груди нарастала тяжесть. Давление, которое невозможно сбросить.

Она устала. Устала от напряжения, которое стало её новой нормой. Это ощущение жило в ней, как болезнь, как тихая лихорадка, что не отпускает ни днём, ни ночью. Каждый шаг по коридору дома отзывался в груди глухим эхом тревоги, каждое движение в школе сопровождалось липким вопросом: "А если сегодня всё изменится?" Даже во сне страх не отпускал — он шёл за ней тенью, затаив дыхание за её спиной, и Саша просыпалась оттого, что чувствовала на себе чей-то холодный взгляд.

Иногда ей казалось, что этот страх стал её второй кожей. Он впитался в мышцы, в позвоночник, поселился в груди и лёгких. Любая мелочь — хлопок двери, треск электричества, гром за окном — отзывалась паникой. И хуже всего было то, что она уже почти привыкла к этому. Привыкла, что руки дрожат, когда она набирает номер Лёши и не получает ответа. Привыкла, что сердце сжимается, когда отец выходит из дома и не говорит, куда.

Мир вокруг трещал по швам. Всё, что раньше казалось простым и устойчивым, — дом, улицы, даже её собственное отражение в зеркале — теперь напоминало старую ткань, которая вот-вот порвётся. А они с Лёшей… они словно зрители, которых прижали к сцене. Им не дали права уйти из зала, не дали права отвернуться. Они сидели в первом ряду, а перед ними рушились декорации, падали балки, осыпались стены.

И всё в ней кричало: скоро случится что-то ужасное. Саша не могла объяснить, откуда это чувство. Оно не рождалось из слов или мыслей, оно было глубже — в самой крови, в инстинкте, который всегда предупреждает зверя в лесу о надвигающемся хищнике. Её предчувствие было слишком чётким, слишком реальным, чтобы его можно было списать на усталость или воображение.

"Я не готова," — подумала она, и сердце болезненно сжалось.

"Есть тот, кто готов?"

Эта мысль врезалась в неё так сильно, что захотелось закричать. Но она лишь прижала колени к груди ещё крепче, вжимаясь в них подбородком, и позволила этой тишине давить на себя дальше.

Может, просто отвлечься? Сделать вид, что всё в порядке? Притвориться, что это временно, что потом всё станет лучше?