Пепел и сумерки. Том 1. Восход Неизбежного

Глава 11.2 Виктор Андреевич

Виктор родился 9 сентября 1979 года. В этот день в доме не было радости. Его мать, уставшая и измождённая, лежала в больничной палате с закрытыми глазами, не глядя на ребёнка. Отец стоял рядом, держал руки за спиной, словно всё происходящее было частью какой-то рутинной процедуры. Ни улыбки, ни слёз — только пустое:

— Мальчик? Понятно.

С этого момента мир Виктора был таким же холодным, как взгляд его родителей.

Их квартира находилась в панельном доме на окраине. Тесные комнаты, запах старых обоев, серый ковёр на стене, скрипучие половицы. В кухне всегда пахло чем-то пережаренным — картошкой, луком или старым маслом. Окна редко открывались, и воздух в доме стоял тяжёлый.

Его мать была женщиной строгой, с узким лицом и глазами, в которых никогда не отражалось тепла. Любая мелочь — пролитая каша, потерянный карандаш — такое легко вызывало у неё раздражение.

— Виктор, ну сколько можно?! — её голос резал по нервам.

Отец был ещё суровее. Высокий, с мощными руками, он работал на заводе и приходил домой усталым, но раздражённым. Он не кричал без повода — он бил. Для него воспитание заключалось в том, чтобы ребёнок понял: ошибок быть не должно.

Однажды, когда Виктору было шесть лет, он вернулся домой с разбитым коленом. На улице он упал, играя с ребятами. Кровь стекала по ноге, штанина была вся в грязи. Он зашёл в квартиру, хромая, надеясь, что мать поможет перевязать рану.

Она посмотрела на него и только тяжело вздохнула:

— Опять плачешь? Тебе так трудно быть мужчиной и сдержать слёзы?

Ни пластыря, ни ласкового слова. Она отвернулась, продолжая резать хлеб. Виктор молча ушёл в комнату.

Через несколько минут вошёл отец. Увидев колено, нахмурился:

— Разнылся? Как всегда. Сколько раз тебе говорить — ты должен сдерживать свои эмоции.

И ударил ладонью по затылку — не сильно, но достаточно, чтобы у мальчика перед глазами вспыхнули искры.

Виктор сел на кровать и впервые понял: плакать бессмысленно. Слёзы ничего не меняют. Они лишь вызывают презрение.

С того дня он начал учиться не показывать боль. Не стонать, если ударился. Не жаловаться, если обидели. А позже он заметил: он не только перестал проявлять эмоции, он перестал их понимать.

Когда одноклассники говорили, что им «грустно» или «страшно», Виктор лишь кивал, но не мог определить, что чувствует сам, или понять, каково им. Для него всё было одинаково пустым. Он улыбался тогда, когда это требовалось, и говорил «мне весело», когда все смеялись. Но внутри было только ровное, холодное молчание.

Мать считала, что он «послушный мальчик». Отец — что «растёт сильным». А Виктор понимал: он всего лишь учится быть пустым.

Школа для Виктора никогда не была местом радости. Другие дети смеялись, играли, спорили, ссорились и тут же мирились, а он сидел за партой, как наблюдатель. Ему было всё равно, кто кого обидел, кто с кем подрался на перемене. Он просто наблюдал.

Учителя говорили: «Спокойный мальчик». Но этот «спокойный» всё чаще оборачивался в сторону — не от стеснения, а потому что ему было непонятно, как реагировать.

Когда ребята радовались пятёркам, Виктор лишь кивал. Когда расстраивались из-за двоек, он не понимал, зачем так убиваться. Когда на переменах собирались компании, он оставался в стороне — не потому что стеснялся, а потому что не чувствовал потребности в чужом обществе.

Его внутренний мир был похож на белую комнату: стены ровные, тишина звенящая, и только редкие звуки проникали туда, но не задерживались.

В двенадцать лет это стало особенно заметно.

На одном из уроков одноклассники затеяли спор. Один мальчик ударил другого, пошла возня, а Виктор стоял рядом и просто смотрел. Никакого страха, никакого интереса. Учительница заметила это и после урока позвала его остаться.

— Виктор... у меня вопрос. Почему ты просто смотрел на их драку? Кто-то из них обидел тебя?

Он пожал плечами.

— Никто не обижал меня. Я не лез, потому что это не моё дело.

— Тогда, знаешь, что у них было? Что случилось?

— Просто… они кричали. Обычная ссора.

— Ты хотел бы вмешаться в тот момент?

— Зачем? Это их дело.

Учительница нахмурилась, долго смотрела на него, потом достала тетрадь и что-то записала. Через неделю его вызвали к школьному психологу, по просьбе учительницы.

Психологом была молодая женщина с мягким голосом. Она усадила Виктора в кресло и спросила:

— Виктор, а ты знаешь что такое злость?

— Да.

— Тогда пожалуйста, ответь. Что это?

— Злость — это когда люди кричат.

— Ясненько... тогда, что такое радость?

— Это когда люди улыбаются.

— Виктор... а ты сам злишься или радуешься когда-нибудь?

Он помолчал, потом тихо ответил:

— Нет.

Её брови чуть дрогнули. Она наклонилась ближе, словно хотела понять его глубже.

— Милый, попробуй закрыть глазки. Вспомни момент, когда ты был очень счастлив. Что тебе приходит в голову?

Он закрыл глаза. Тишина. Белая комната. Ничего.

— Ничего, — сказал он.

Она записала что-то в блокнот. После нескольких встреч психолог посоветовала родителям показать сына психиатру.

Так Виктор впервые оказался в кабинете Олега Ивановича — пожилого мужчины с усталым лицом и внимательными глазами.

— Алекситимия, — произнёс он, пролистав бумаги. — Это значит, что твоему сыну трудно распознавать и выражать эмоции. Это не вина ребёнка, это особенность. С этим нужно работать.

Отец нахмурился:

— Какая ещё особенность? Ему нужно просто стать мужиком. Всё.

Мать пожала плечами:

— Виктор у нас сильный. Он справится.

На этом разговор закончился.

Олег Иванович пытался что-то объяснить, говорил о рисках, о том, что ребёнку нужна поддержка, внимание, возможность учиться называть свои чувства. Но родители его не слушали. Для них это было пустой болтовнёй.

А Виктор сидел рядом и всё понимал. Он понял главное: ждать от родителей помощи бесполезно.