Пепел и тис. История о нём и о ней

Глава 7. Я была неправа и визит в Академию

— Ну? — мой голос треснул, как весенний лёд под ногами. Рука, натягивающая тетиву, еще сильнее задрожала — прицел стрелы сместился чуть вбок, к левой брови Магистра. — Заставь меня поверить. Или я уйду отсюда с тем, что предполагаю. И плевать, насколько оно верно.

Я всё ещё держала его на прицеле. И он всё ещё молчал, недвижимый, как скала посреди моря. И в этой тишине звенело что-то невыносимое — то ли раскаяние, то ли признание. Магистр не сразу заговорил, словно что-то буднично обдумывал, и стрела, направленная ему в лоб, совсем его не смущала.

Я ощущала, как дрожит тетива под пальцами. Дрожит не от слабости — от того, как долго она держала на себе этот вес: подозрения, обиды, страха... быть правой. Его молчание было почти мучением. Как если бы я стояла на краю бездны, и ветер звал меня прыгнуть — не обещая ни свободного падения, ни восторженного полёта. Хотелось крикнуть, глупо потопать ногами — чтобы он сделал хоть что-нибудь! Лучше бы он наорал на меня, проклял, начал защищаться теневыми заклинаниями — это была бы хоть какая-то реакция... но не это сухое молчание. Единственное, что он сделал — вновь накинул теневое заклинание тишины, развеянное в тот момент, когда Эльса и Ирис открыли дверь, чтобы уйти.

— Я не заставлю тебя поверить, — сказал он наконец. Его голос был ровным, но в нём слышалось эхо — как будто говорил он не только мне, но и самому себе. — Только скажу. А ты решай — стою ли я твоего доверия или нет. Задавай вопросы... Айлин.

Айлин. Дрожь пронеслась по моему телу — он произнёс это так, будто прикоснулся к тончайшему, хрупкому фарфору кофейной чашки — осторожно, почти не дыша, как если бы одно неверное слово, движение, могло всё разрушить в одночасье. Я замерла. Имя моё… Я не слышала его от него — вслух, вот так, в лоб — целую вечность. Он звал меня "Мирст", "госпожа Мирст", "трава в капюшоне", "пепельница", когда я тупила.... А теперь — Айлин.

Он положил перо на край стола, бережно, будто это был хрупкий артефакт, не чернильная вещь.

— Как ты объяснишь то, что в три часа ночи почувствовал теневой всплеск? В то время как я, у которой чувствительность к Тени выше — даже не пошевелилась? — я сдвинула брови, всё еще не ослабляя хватку на тетиве.

— Потому что ты, Айлин, тогда спала не одна, — тихо сказал он, на этот раз без промедления. — Ты была внутри тревоги. Внутри боли. А боль глушит всё. Даже магию. Даже Тень. Помнишь, в Круге я учил тебя внутренней концентрации и очищению разума перед призывом Тени?

Он сказал это так, будто знал, что творилось в моей голове той ночью. Будто был рядом, наблюдая, как я ворочаюсь под тяжёлым одеялом, не в силах дышать от тревожных мыслей. Не могу сказать, что ситуация в жизни была какой-то нестабильной, плохой — но нутро мою в ту ночь, по неведомой мне причине, действительно было неспокойно. Тогда накатила жуткая тревога, и я… то проваливалась в некрепкий сон, то просыпалась в поту.

— Чувствительность, — продолжал он спокойно, но в его голосе уже звучал лёгкий азарт, будто он всё ещё слышал отголоски того самого всплеска, — это не просто сила. Это… настройка. Тень говорит с каждым на своём языке. Ты — как лира, Айлин: способна чувствовать тонко, сильно, чисто, пронзительно. Но если в комнате вдруг разразилась гроза, заглушающая все звуки — даже самая прекрасная лира молчит.

Я недоумённо моргнула, пытаясь переварить услышанное. Это сейчас был комплимент? К щекам прилила кровь, но стрелу я не опустила — хотя тетива уже врезалась в пальцы ножом. Он поднял глаза. Медленно, как человек, который боится быть непонятым. И в этом взгляде не было превосходства надо мною. Только смиренное понимание. Как будто он тоже однажды не услышал Тень. Тоже однажды просто проспал самое важное.

— А я... — он вздохнул. — Я стар, Айлин. И ночами не сплю. И в этой ночной бессоннице, среди шелеста своих бумаг и тиканья часов, я услышал нечто, чего не должно было быть. Теневой всплеск. Вот почему я почувствовал. И вот почему ты — нет. Потому что я был спокоен, а ты — нет. Стресс, нервы — отравляют жизнь и ослабляют концентрацию.

Он не оправдывался. Он просто раскрыл передо мной свою ночь. — Почему не разбудил тебя? Не созвал Совет? Потому что всё было слишком... странно. Это не работа мага-новичка. Не ритуал из учебника. Это был почерк того, кто...

— А почему ты сразу не отправился в чёртову лавку, раз почувствовал всплеск? — прошипев, перебила я Магистра. Тетива все ещё была натянута.

— Я ждал до утра, потому что, если бы я пошёл в лавку ночью, я бы выдал себя. И тогда тот, кто это сделал, знал бы... что я что-то понял. И тогда, Мирст, у тебя был бы конкурент в желании меня убить — и он бы преуспел раньше твоего Велатра. А я хотел дать им подумать, что мы слепы. Что можно играть дальше. Надеялся, что они...он...или она — допустят оплошность, позволяющую вычислить тварь.

Он выпрямился в кресле, словно медленно поднимался из тени, что опасно нависла над Шарденом. Руки его лежали на подлокотниках кресла. И всё же — я не опустила лук. Не могла. Я все ещё боялась быть правой. Страх — он, как ртуть: вроде разделяется маленькими шариками, но каждый из них — яд.

— Ты видела кольцо, — предугадав следующий мой вопрос, проговорил он так ровно и спокойно, словно сам металл отданной Эльсе печатки прошептал это вместо него. — И ты знаешь, что все мы, члены Совета, носим одно и то же.

Я кивнула. Да. Я знала. Эти кольца из серебра — символ власти, магической присяги и древнего обета хранить равновесие Шардена. Но это знание не облегчало дыхание.

— Есть лишь одно отличие, — продолжал он, до сих пор игнорируя стрелу, направленную ему в лоб. — Оно... оживает в момент отклика. Каждое кольцо связано с носителем. С его дыханием. С его магическим следом. С его Тенью, если обладатель — счастливчик, которому откликнулась сама Этерна. Если бы это была моя рука, Айлин, — я вновь вздрогнула от звука своего имени. — Если бы я коснулся витрины с артефактом, если бы мой теневой отклик вызвал тревогу у фероновой вязи— ты бы не сомневалась. Ты бы увидела это сразу.