Пепел и тис. История о нём и о ней

Конец первой части

Сорок семь.

Ровно столько мне удалось насчитать хрустальных подвесок, что свисали с воистину роскошной и помпезной люстры на потолке. Люстры, которую вчера, под покровом ночи, я даже не разглядела. Люстры, которая находилась в той спальне, в которой меня вообще никогда не должно было быть. Люстры, которая ловко отражала солнечные блики, что весело скакали по спальне, словно насмехаясь надо мной и моей глупостью. На секунду моему похмельному мозгу показалось, что я вижу на потолке не хрустальные подвески, а глаза. Множество глаз. И все они смотрят на меня, как на самую дешевую куртизанку из Северных древностей.

"Что она себе позволяет?!" "Ну и женщины пошли..." "Дешёвка!" "Конечно, прыгнула в постель к богатому юнцу, который слюни на неё пускал... падкая на деньги теневичка!" — осуждали меня тоненькие голоса подвесок. Я поморщилась. Понятия не имею, что мы вчера пили, но явно ничего хорошего, если со мной разговаривает люстра.

На сорок восьмой подвеске я сбилась. Не потому что ошиблась, а потому что в виске в очередной прахов раз неприятно дёрнуло, и мир вновь опасно закружился перед глазами. Твою мать. Что за пойло вчера мы прикончили и где Дархан его взял? Голова гудела ещё сильнее чем после нашего последнего красивого отдыха с Эльсой — а тогда мы выпили примерно пять бутылок контрафактного вина из Мехаэрии, которое по доброте душевной нам предоставил Имитр. Извинялся он потом долго. Правда, не дольше, чем нас полоскало.

Прах, Дархан... пеплов Дархан.

События вчерашней ночи обрушились на меня тяжёлой, беспощадной лавиной стыда, и мгновенно захотелось провалиться сквозь кровать, утонуть в этой пушистой перине, завернуться в кокон из одеяла и никогда из него не вылезать. Никогда. В одеяло я всё-таки завернулась — это было мне подвластно. Я не хочу думать о том, что случилось вчера, я не хочу это вспоминать.

Но воспоминания, не послушавшись, нарочно, как по заказу, начали вспыхивать в голове горячими, рваными, красными, обжигающими вспышками со всеми подробностями... надо сказать, очень пикантными и очень приятными подробностями. Щёки вспыхнули, жар смущения бодрящей волной прокатился по телу — и от этого мне стало ещё хуже.

— У тебя очень сосредоточенный вид, — довольный голос Дархана-младшего ударил кувалдой по голове, и я зажмурилась, что заставило боль взорваться в голове ослепительной белой вспышкой. — Серебрянка, я начинаю переживать, что упускаю что-то важное на потолке. Там несанкционированный митинг пыли? Или ты внезапно заделалась ценителем хрусталя?

— За... ткнись. — язык лежал во рту бесформенной сухой массой, отказываясь нормально подчиняться, и, думаю, этот паршивец даже не понял, что я сказала. Наверное, это было больше похоже на хрип умирающего от похмелья человека, коим я сейчас и являлась. Шутки Солейла подождут, я обязательно начищу ему морду, но чуть позже. От закрытых глаз стало ещё хуже — головокружение только усилилось, и показалось, что кровать подо мной вертится вокруг своей оси, унося меня с собой.

А может, мне и не казалось? Может, это всё чертовски плохой и неудачный сон?

Боги, пожалуйста, пусть так и будет. Во сне же могут быть такие ощущения? Ну, в каком-нибудь очень реалистичном. А всё, что было ночью — мне тоже приснилось. Да, точно. Кому не снятся эротические сны? Реалистичные эротические сны. Разве это редкость? Эльсе вообще один раз снилось, как она с...

— О, — смешок Солейла, резко прервавший мои размышления, вышел оглушительно громким. Прах, он что, всегда так громко смеялся? Кошмарно. Почему я этого не замечала? Отчаянно хотелось запустить в него чем-нибудь, но руки отказывались подчиняться, как и всё остальное тело. — Ц, как грубо. — парень цокнул языком, и этот звук тоже ударил по вискам. — Слушай, я, кажется, припоминаю... — приторно-сладким, издевающимся тоном протянул он. — Как ночью ты просила меня быть громче, но никак не затыкаться. Ты, кстати, вообще-то должна жениться на мне после того, что делала со мной ночью! — возмущённо воскликнул Солейл. — Я, конечно, предполагал, что ты та ещё штучка, но даже мне вспоминать об этом стыдно! — восхищённое трещание парня набатом застучало по вискам. — А ещё ты мне, кажется, вырвала клок волос. Поищи у себя его между ног, я бы, по возможности, хотел его вернуть. И то, что ты делала с ч...

— ЗАТКНИСЬ! — вспылила я, вскакивая с кровати. Разумеется, это не прошло бесследно для моего вестибулярного аппарата и ног, что (очень неудачно) до сих пор были запутаны в коконе из одеяла — спальня опасно накренилась, и колени (совсем не то, на что стоило полагаться сегодняшним утром) подкосились, роняя меня вниз. Мир снова закружился, как если бы кто-то дернул за верёвку, прикреплённую к моей голове. В ушах зазвенело, к горлу подкатила тошнота, и я схватилась за виски. Примерно минута — а может быть, и вечность, прах его разбери, это течение времени утром — ушла на то, чтобы восстановить равновесие и, наконец, сесть ровно, а затем — открыть глаза. Я сильнее закуталась в одеяло и сглотнула — противный липкий ком скатился вниз по горлу, вновь позволяя дышать.

Яркость утреннего солнца, что заливало спальню, была практически оскорбительной для чувствительных глаз... и, что самое страшное для меня, сияющая рожа Солейла с ней явно могла посоперничать в способностях освещения пространства. Казалось, ещё немного, и он поднимется в воздух от удовольствия, которым прямо-таки сочилась его улыбка во все тридцать два зуба. Протяни руку, коснись и зачерпни ладонью эту заразительную эмоцию, преисполнись чистым счастьем студента, который наконец-таки переспал с... с кем? Кто я ему?

— А чего ты такая злая? Мои вырванные волосы всё-таки застряли в интересном месте и мешают? — довольно мурлыкнул Дархан-младший. Я зарычала и бросила в него, сидящего на широком подоконнике, подушку, что и так почему-то валялась на полу. И почему-то была порванной. Парень ловко поймал её, взметнув в воздух с сотню перьев, которыми та была набита, и вновь широко улыбнулся мне. Белые пёрышки, словно снег, неспешно опускались на спальню, покрывая её мягким ковром, пока я буравила Солейла взглядом.