Пепел и звезды

ГЛАВА 1. Одуванчик среди бетона.

Настя Смертина ненавидела утро вторника.
Оно начиналось одинаково: противный писк будильника в 6:45, скрип старой кровати и запах подгоревшей овсянки на плите. За окном — серое небо и верхушки старых елей, растущих на том самом кладбище, что раски-нулось прямо напротив их дома.
Настя приоткрыла штору. В свете уличного фонаря блеснули мокрые плиты и кресты. Она сосчитала до десяти, как делала каждое утро: один — ан-гел на могиле у ворот, два — сломанный венок у ограды, три — свежая цве-точная композиция у нового памятника. Это ритуал — будто если не пересчи-тать всё, день пойдёт наперекосяк.
— Настя, завтрак остывает! — донёсся из кухни голос мамы. Слишком дружелюбный, слишком наигранный.
Настя сидела на подоконнике в комнате, обхватив колени руками. Дождь, который начался вчера вечером, всё ещё стучал по крыше. Перед ней на коленях лежал раскрытый конверт — тот самый, что принёс отцовский во-дитель неделю назад. Внутри — официальное приглашение на перевод в пре-стижный университет, расположенный в центре города, рядом с его новой квартирой с роскошным видом из окна.
Настя прислушалась к приглушённому голосу мамы — она говорила по телефону, стараясь звучать бодро, но Настя хорошо знала этот тон.
— Да-да, конечно, я внесу платёж в следующем месяце… Да, проценты меня устраивают… Нет, никаких проблем, просто временные трудности…
Мама брала кредиты. Снова. Ради неё. Чтобы Настя не выделялась на фоне однокурсников: чтобы могла, как все, забегать в кофейню после пар, об-новлять гардероб хотя бы раз в сезон, не экономить на художественных мате-риалах, участвовать в студенческих поездках — чтобы никто не догадался, что за всем стоит титанический труд и кредитные договоры.
Накануне в институте произошло то, что стало последней каплей. Настя зашла в аудиторию пораньше, чтобы занять место у окна — оттуда лучше видно преподавателя и доску. Она как раз раскладывала эскизы будущего платья и образцы тканей, когда в аудиторию вошли три девушки из группы. Они всегда держались особняком: маленькие сумочки, идеально уложенные волосы, древесные духи, оставляющие за собой шлейф презрения ко всему, что не вписывалось в их мир.
Настя невольно поправила подол юбки — той самой, что сшила сама на старой советской машинке еще в школе на уроках труда. Швы идеальные, крой — безупречный, а ткань, хоть и недорогая, лежала так, будто подобрали стилисты глянцевого журнала. Никто бы не догадался, что это не из магазина. Но именно это, похоже, и бесило их больше всего.
— О, Смертина, ты что, сама его сшила? — гаденько хихикнула Алина, смотря на Настю как на витринный манекен. — Девочки, смотрите, так вы-глядит бедность в стиле «я художник, я так вижу».
Девушки взорвались смехом — резким, звенящим, будто осколки стек-ла. Вика нарочито сморщила нос:
— Фу, пахнет нищетой. Или это у неё духи такие? «Аромат района», да, Насть?
Настя почувствовала, как кровь приливает к лицу, а в груди что то сжимается. Она молчала, сжимая карандаш так сильно, что тот треснул попо-лам. Острые осколки дерева впились в ладонь, но она почти не заметила боли — она была ничто по сравнению с тем, что творилось внутри.
— Ой, смотри, сломала, — продолжала издеваться Алина, окинув Настю презрительным взглядом, медленно скользя глазами сверху вниз, буд-то раздевая и одновременно отметая всё, что видела. — Слушай, а ты в зерка-ло то себя видела? В этом своём… творении?
Лена подошла ближе:
— Да ладно тебе, — подхватила она, разглядывая Настю с насмешли-вым любопытством. — Признайся, Смертина, ты же просто не можешь поз-волить нормальные вещи. Поэтому и притворяешься, что «творческий под-ход» — это стиль жизни. А на деле просто… — сделала паузу, растягивая удовольствие, — …не можешь.
— А может, она просто не понимает разницы между самоделкой и брендовой вещью? — хихикнула Вика, наклоняясь к Насте так близко, что та почувствовала, как волосы касаются ее лица. — Бедная девочка, живёт в ил-люзиях. Думает, что если красиво сложить ткань, то станет как мы.
Они отошли к другой парте, продолжая перешёптываться и оглядывать-ся на Настю. Их смех теперь звучал тише, но оттого ещё язвительнее — будто они обсуждали что то настолько смешное, что удержаться невозможно.
Настя застыла, чувствуя, как внутри всё дрожит. Она сжала остатки ка-рандаша еще сильнее, что дерево проткнуло кожу. В горле стоял ком, а глаза щипало от слёз, которые изо всех сил пыталась сдержать.
«Они не понимают, — металось в голове. — Не понимают...».
Но для них это просто развлечение. Способ почувствовать себя выше. Подтвердить, что они — «нормальные», а она — нет.
Настя быстро собрала свои вещи со стола — руки дрожали, пальцы не слушались. Один из эскизов упал на пол, но Настя не стала его поднимать. Вместо этого резко развернулась и вышла из аудитории, стараясь не бежать, чтобы не дать им ещё одного повода для смеха.
В коридоре прислонилась к стене, пытаясь выровнять дыхание. Слёзы всё таки прорвались — горячие, злые, бессильные. Она вытерла их тыльной стороной ладони, оставив на щеке след от грифеля.
Сейчас, сидя у окна, Настя снова слышала их голоса. И слышала мамин голос на кухне — усталый, натянутый, пытающийся казаться сильным. Она посмотрела на приглашение: глянцевая бумага, золотая печать, логотип с фе-никсом. В этом университете учились дети политиков, бизнесменов, знамени-тостей. Там есть не просто мастерские, а с новейшим оборудованием, стипен-дии для талантливых студентов, стажировки за границей и куча возможно-стей, которые ей не снились.
А ещё там папа. Тот самый, который поставил жестокий ультиматум. Предлагал всё — кучу одежды, драгоценности, безлимитные карманные день-ги, поездки за границу — если Настя переедет к нему и переведется в более достойное учебное заведение.
Настя медленно провела пальцем по тексту на письме. В голове крути-лись мамины слова: «Мы отсюда съедем, обещаю». Обещание, которое висе-ло в воздухе ни один год. Кредиты. Потасканная обувь. Свитер с облезлым воротом. И эти голоса: «Нищета. Не такая как мы. Стыдно».
Когда Настя появилась на кухне, мама поспешно закончила телефонный разговор.
— Насть, это…
— Мам, — Настя села напротив, глядя прямо в глаза. — Я хочу при-нять предложение папы.
Мама замерла. Её пальцы, сжимавшие трубку, побелели.
— Что?
— Я переведусь и перееду к нему.
— Но… — мама покачала головой. — Ты же не хочешь этого. Ты все-гда говорила, что он…
— Я знаю, что он, — тихо сказала Настя. — Но я также знаю, что ты за-лезаешь в долги ради меня. Что работаешь на трёх работах. Что ты не спишь ночами, думая, как оплатить мою учёбу.
Мама открыла рот, чтобы возразить, но Настя перебила:
— И я знаю, что никогда не попросишь его о помощи. Потому что гор-дая. Потому что поставил тебе условие. Но… — она сглотнула. — Мам, я больше не могу видеть, как ты себя губишь.
Мама молчала долго. Потом медленно потянулась через стол и взяла дочь за руку.
— Ты уверена? — спросила она хрипло. — Это значит… это значит, что ты будешь с ним. А я останусь здесь. Одна.
— Не одна, — Настя сжала её пальцы. — Мы будем видеться. Я буду приезжать. И… может, когда я закончу университет, мы сможем накопить и купить что то получше этого дома. Вместе.
Мама улыбнулась — кривовато, сквозь слёзы, но всё же улыбнулась.
— Ты такая взрослая, — прошептала она. — Когда успела так вырасти?
Настя встала, обошла стол и обняла, уткнувшись лицом в её плечо.
— Я всё равно буду твоей дочерью, — сказала она. — Где бы я ни была.
Мама погладила её по волосам.
— Хорошо, — вздохнула она. — Если ты так решила… Я поддержу те-бя. Но обещай: если станет плохо, если он будет давить на тебя — ты сразу вернёшься. Обещаешь?
— Обещаю, — Настя отстранилась и вытерла слёзы. — Спасибо, мам.
Это был не просто перевод в другой университет. Это был шанс. Шанс для них обеих.
— Опять смотришь на это? — мама кивнула на окно, пока Настя нали-вала чай из старого чайника с отбитым носиком. — Может, перевесим шторы? Повесим что нибудь яркое?
— Зачем? — Настя пожала плечами. Она давно поняла: мама боится не вида, а того, что он символизирует. Бедность. Одиночество. Разбитую жизнь. — Я уже привыкла.
За окном все еще шел дождь. Капли стекали по стеклу, будто слёзы, и размазывали очертания могильных плит. Мама допила чай и накинула фран-цузский тренч из прошлой жизни — ткань всё ещё держала форму, а шов на плече прошит с той безупречной точностью, что теперь казалась насмешкой над их теперешним бытом: в квартирке, где обои отклеивались по углам, а пол скрипел под ногами. Она взяла зонтик — тот самый, с резной деревянной ручкой, купленный в последнем отпуске — поправила манжету. И, выпрямив спину, направилась к двери — на вторую работу, в реальность, которая никак не хотела мириться с её элегантностью.
— Можешь не ждать вечером, я взяла дополнительную ночную смену, — сообщила напоследок.
— Хорошо, — Настя натянуто улыбнулась. И мама улыбнулась, но гла-за остались грустными. Настя знала этот взгляд: «Прости, что не могу дать тебе больше».