Пепел истинной

3

После отъезда эльфийской делегации Золотая Цитадель, обычно наполненная властной энергией Каэла, словно выдохнула. Но в самом сердце этой монументальной твердыни бушевала буря, невидимая снаружи, но разрывающая изнутри самого принца. В его покоях царил хаос, отражение смятения в его душе: опрокинутые вазы с завядшими цветами, сброшенные на пол тяжелые гобелены, осколки разбитого зеркала, в котором некогда отражалось его довольное властью лицо.
"Как она посмела?!" - рычал Каэл, метаясь по комнате, словно раненый зверь в клетке. Его голос, привыкший повелевать, теперь срывался на хриплый шепот, полный неверия и ярости. Эйнар, постаревший на несколько лет за последние дни, молча наблюдал за мучениями принца, зная, что слова сейчас бессильны. "Отвергнуть меня? Своего истинного? Это немыслимо! Непостижимо!"
Ночи Каэла превратились в бесконечную пытку. Он лежал в своей огромной, холодной постели, ворочаясь и силясь уснуть, но сон бежал от него, словно испуганная птица. В темноте перед его глазами вновь и вновь возникал образ Лиры – ее спокойный, изучающий взгляд, ее твердое "нет", ее рука, сжимающая руку другого. Ярость сменялась мучительной пустотой. Он, привыкший к всеобщему обожанию, впервые столкнулся с таким презрением. Его драконья сущность, всегда гордая и уверенная в своем превосходстве, теперь терзалась уязвленным самолюбием.
Утром он поднимался разбитый, с тяжелыми мешками под глазами, но гнев лишь нарастал. Он вызывал слуг, срываясь на них за малейшую провинность, вымещая свою фрустрацию на тех, кто не мог ему перечить.
"Есть хоть какие-нибудь новости?" - его голос был хриплым от недосыпания и внутреннего напряжения, в нем звучала отчаянная надежда, которая тут же гасла, сталкиваясь с отрицательными ответами.
"Нет, мой принц," - отвечали те, склоняя головы, боясь поднять глаза на его гневное лицо.
"Ищите лучше! Ищите днем и ночью! Вы все ответите, если эта дерзкая эльфийка не будет найдена!"
Оставшись в одиночестве, Каэл бродил по своим обширным владениям, словно призрак. Он останавливался у зеркал, но не узнавал своего отражения – в янтарных глазах плескалась не привычная властность, а мутная боль и одержимость. Он шептал себе под нос, словно пытаясь убедить самого себя в том, что судьба не может ошибаться, что Лира рано или поздно поймет свое предназначение. "Она будет моей. Я заставлю ее понять. Я сломлю ее упрямство. Она еще будет умолять меня о прощении за свое неповиновение." Но даже эти гневные мысли не приносили ему облегчения, лишь усиливали внутреннюю пустоту и ощущение поражения. Впервые в жизни принц Каэл чувствовал себя бессильным перед чьей-то чужой волей. И это ощущение было невыносимым.