Пепел истинной

16

Оцепенение сковало Каэла. Слова Лиры, словно ледяные осколки, вонзились в самое сердце его драконьей гордости. Страх? Желание бежать? Эти чувства были чужды тому миру подчинения и благоговения, в котором он всегда существовал. Он привык видеть в глазах других лишь отражение собственной силы, но в серебристом омуте взгляда Лиры плескался неподдельный ужас, направленный прямо на него.
Впервые за долгие века Каэл усомнился в непогрешимости своего древнего инстинкта. Неужели закон истинной пары, который он всегда считал незыблемым, мог дать сбой? Неужели его собственная сущность, его драконья природа, вызывала не притяжение, а отторжение у той, кого он считал своей второй половиной? Эта мысль была настолько чудовищной, что грозила расколоть его разум.
Он молчал, пытаясь переварить услышанное. Ярость, бушевавшая в его груди, постепенно угасала, сменяясь ледяной пустотой непонимания. Он смотрел на Лиру, пытаясь увидеть в ее глазах хоть искру той связи, которую так властно требовала его кровь, но находил лишь бездонный колодец страха.
Лира, видя его замешательство, сделала еще один робкий шаг назад, словно опасаясь его реакции. Ее хрупкая фигура дрожала, но в ее взгляде появилась какая-то обреченная решимость.
"Принц," - произнесла она, ее голос стал чуть тверже. "Я не знаю, что за силу вы во мне видите. Но я знаю, что чувствую я. И это – страх. Страх перед вашей властью, перед вашей уверенностью в своей правоте... и перед той странной, необъяснимой одержимостью, которую я вижу в ваших глазах."
Одержимость? Это слово, словно удар хлыста, хлестнуло Каэла по лицу. Неужели его искреннее убеждение в их связи со стороны выглядело как нездоровая фиксация? Неужели его драконья уверенность в своей правоте воспринималась ею как угроза?
Внезапно в его сознании вспыхнули обрывки смутных воспоминаний, болезненных и тревожных. Тень падения, ледяная хватка, отчаяние в серебристых глазах... Могли ли эти призрачные видения быть не просто смутными предчувствиями, а отголосками пережитой трагедии? Неужели его слепая уверенность в своей истине уже однажды привела к катастрофе?
Эта мысль, словно ледяной клинок, пронзила его сердце. Впервые он посмотрел на ситуацию глазами Лиры, пытаясь понять, что она видит в нем – не могущественного принца, чья любовь должна быть желанным даром, а властного дракона, чья настойчивость пугает до смерти.
"Лира," - произнес он, и его голос впервые за долгое время звучал не властно, а хрипло и неуверенно. Он сделал медленный шаг назад, пытаясь уменьшить ту пугающую дистанцию, которую она между ними выстроила. "Я... я не хотел тебя напугать."
В ее глазах мелькнуло недоверие. Она слишком хорошо чувствовала исходящую от него силу, ту древнюю магию, которая, по его словам, связывала их невидимыми нитями. Но для нее эти нити ощущались как оковы.
"Ваше существование пугает меня, принц," - призналась она с горькой прямотой. "Вы принадлежите к миру силы и власти, миру, где моя свобода ничего не значит. И ваша уверенность в том, что я принадлежу вам... это лишь усиливает мой страх."
Слова Лиры стали для Каэла болезненным откровением. Он, привыкший к беспрекословному подчинению, никогда не задумывался о том, как его власть может восприниматься теми, кто не принадлежит его миру. Он видел в Лире свою истинную, свою судьбу, но совершенно не учитывал ее собственных чувств, ее собственного права на выбор.
В этот момент что-то сломалось внутри Каэла. Не его драконья сущность, нет, она по-прежнему требовала признания своей истины. Но его взгляд на мир, его непоколебимая уверенность в своей правоте дали трещину. Он впервые увидел себя не в зеркале собственного величия, а в зеркале чужого страха. И отражение это было уродливым и пугающим.
Он отвернулся от Лиры, не в силах больше выносить ужас в ее глазах. В библиотеке повисла тяжелая, гнетущая тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием догорающих свечей. Каэл чувствовал, как рушится его мир, как осколки разбитого зеркала судьбы ранят его изнутри. Закон его крови столкнулся с непреклонной силой чужой воли, и в этой борьбе его уверенность рассыпалась прахом. Теперь ему предстояло понять, что делать с этой болезненной истиной, с этим ледяным клинком страха, который он сам вонзил в сердце той, кого считал своей истинной.