Пепел истинной

26

Каэл смотрел, как Лира смеется, ее серебристый голос мелодично струится в воздухе, и каждая нота врезалась в его сердце ледяным осколком. Она была рядом, так близко, ее тепло почти ощущалось кожей, но между ними простиралась бездонная пропасть – пропасть чужой любви.
Он слушал, как она с нежностью говорит с Эриваном, как их взгляды встречаются, полные обожания и понимания, и в груди Каэла поднималась такая мучительная боль, что дышать становилось невыносимо. Он понимал. Он видел. Она любила этого эльфа так, как никогда не посмотрит на него, дракона, чья сама сущность когда-то внушала ей лишь ужас.
С каждой прожитой луной, с каждым днем, проведенным в их обществе, Каэл чувствовал, как угасает его внутреннее пламя. Та древняя магия, что бурлила в его венах, теперь текла медленно и вяло, словно замерзающая река. Его истинная. Она была рядом, но недостижима, словно яркая звезда, свет которой никогда не согреет его замерзшую душу.
Он знал. Инстинкт, который никогда его не подводил, кричал об этом с неумолимой ясностью. Как только Лира покинет Золотую Цитадель, как только ее свет исчезнет из его жизни, он начнет чахнуть. Его драконья сущность, не нашедшая своего истинного дополнения, начнет увядать, как цветок, лишенный солнца. Он умрет. Медленно и мучительно, в одиночестве своих огромных, холодных покоев, окруженный золотом, которое больше не будет иметь для него никакого значения.
Но он молчал. Он не мог причинить ей эту боль, не мог омрачить ее счастье своим умиранием. Он наблюдал за ней издалека, стараясь запомнить каждую черту ее лица, каждый звук ее голоса, словно собирая драгоценные осколки уходящего света.
И мысль... эта проклятая мысль грызла его изнутри, не давая покоя ни днем, ни ночью. А что, если бы...? Что, если бы судьба свела их раньше, до того, как в ее сердце расцвела любовь к другому? Что, если бы он смог показать ей не свою власть, а свою душу, свою уязвимость? Он видел проблески той связи, которая могла бы быть, в ее сочувственных взглядах, в тихих словах жалости. Она могла бы его полюбить. Он чувствовал это. Но время ушло, и эта возможность навсегда осталась несбывшейся мечтой, терзающей его умирающее сердце.
Ночи стали особенно мучительными. Он лежал в своей огромной постели, чувствуя, как холод проникает в его кости, как слабеет его дыхание. Перед глазами стоял образ Лиры, ее улыбка, ее серебристые глаза. И каждый раз эта картина разрывала его изнутри осознанием непоправимой потери.
Он любил ее. Любил той древней, всепоглощающей любовью истинной пары. И теперь он должен был отпустить ее, зная, что вместе с ее отъездом уйдет и его жизнь. Он умирал, и единственным свидетелем его мучений были холодные стены Золотой Цитадели и безмолвные звезды, равнодушно взирающие на агонию умирающего дракона, чье сердце разбилось о чужую любовь. И в этой безмолвной агонии не было ни ярости, ни проклятий, лишь всепоглощающая, разъедающая боль невосполнимой утраты и запоздалое осознание того, что истинная любовь – это не право, а хрупкий дар, который он навсегда потерял. Слезы, горькие и обжигающие, текли по его чешуйчатому лицу, орошая золотые подушки – последняя дань умирающего сердца той, которая так и не стала его.