Пепел истинной

40

Каэл наблюдал за Лирой и Эриваном, и знакомая, ледяная хватка ревности сжимала его сердце. Видеть их вместе, чувствовать ту нежную связь, которая все еще существовала между ними, причиняло ему физическую боль. Но на этот раз к муке примешивалось странное, робкое чувство – надежда.
Он видел, как Лира смотрит на него. Не только с благодарностью, но и с растущим интересом, с той теплотой, которая зажигала слабый огонек в его уставшей душе. Он чувствовал ту невидимую нить, которая протянулась между ними, связь, которую она пока, возможно, не осознавала до конца, но которая была для него единственным лучиком света в кромешной тьме его одиночества.
Но этот хрупкий росток надежды рос на почве глубочайшего страха. Страха вновь потерять ее. Страха вновь увидеть в ее глазах лишь благодарность и дружескую симпатию, а не ту искорку истинной любви, которую он так отчаянно искал. Воспоминания прошлых жизней, словно зловещие тени, шептали ему о неизбежном одиночестве, о вечной обреченности наблюдать ее счастье с другим.
Он помнил ту первую жизнь, свою слепую уверенность, обернувшуюся ледяным ужасом в ее глазах. Он помнил вторую, мучительное бессилие наблюдать ее любовь к Эривану, зная, что его собственное сердце медленно угасает без нее. И сейчас, в этой третьей попытке, когда между ними наконец-то возникла искра взаимопонимания, страх повторить прежние ошибки, страх вновь остаться одному, разъедал его изнутри.
Ночи стали для него временем мучительной борьбы. Он лежал в своей скромной хижине, слушая тихие звуки ночного леса, и его драконья сущность, привыкшая к власти и одиночеству, впервые испытывала такую острую потребность в близости, в тепле чужой души. Мысль о том, что Лира может полюбить его, что на этот раз все может быть иначе, пьянила его, дарила мимолетное ощущение счастья, но тут же сменялась леденящим ужасом перед возможной неудачей.
Он наблюдал за ней издалека, стараясь не нарушать хрупкое равновесие их зарождающихся отношений. Каждый ее смех, каждая ее улыбка, адресованная Эривану, причиняли ему боль, но он терпел, цепляясь за ту надежду, которую она сама, возможно, еще не осознавала.
Ему было страшно. До безумия страшно вновь оказаться в одиночестве, с умирающим пламенем в сердце, зная, что его истинная прошла мимо, так и не узнав его настоящим. Эта мысль была невыносима. Он впервые в своей долгой жизни чувствовал себя таким уязвимым, таким зависимым от чужого чувства. И эта уязвимость, этот страх потери делали его любовь к Лире еще более сильной и отчаянной. Он молил судьбу о еще одном шансе, о возможности доказать ей глубину своей души, прежде чем тьма одиночества вновь поглотит его.