Пепел моей мести

ГЛАВА 1. ТА, КТО НЕ ПЛАЧЕТ

Кира

Я никогда не плакала, когда разбивала коленки.

В семь лет я упала с велосипеда, содрав кожу на обеих ладонях и разбив подбородок. Кровь смешалась с пылью, мальчишки во дворе замерли в ужасе, а я просто встала, отряхнула шорты и сказала: «Ну и что? Заживёт». Мама потом полчаса выковыривала песок из ран, приговаривая: «Кира, ну как ты не чувствуешь боли?». А я чувствовала. Просто не считала нужным показывать.

В пятнадцать, когда одноклассники впервые назвали меня «той самой Лебедевой, у которой отец сел за растрату», я смотрела на их перешёптывания и улыбалась. Так, словно речь шла о погоде. А дома, закрывшись в ванной, сжимала край раковины так, что костяшки белели. Но не плакала. Я решила: никто не увидит моей слабости. Никогда.

В двадцать один, когда маму положили в реанимацию с инфарктом, я сидела в пластиковом кресле под дверью восемь часов. Кофе в автомате был отвратительным, стены — больнично-зелёными, а внутри — пустота. Я не плакала. Я составляла план: собрать деньги на операцию, найти лучших врачей, не дать маме умереть. План сработал. Мама выжила. Я не плакала.

Такова моя суперсила. Я не ломаюсь.

По крайней мере, так я думала до того самого дня.

Сейчас я сижу на подоконнике своей однушки на шестнадцатом этаже и смотрю, как город за окном медленно загорается вечерними огнями. На коленях — ноутбук, на экране — статья о грядущем открытии торгового центра «Империал». Я пишу обзор для местного журнала «Городские детали». Да, это не «Нью-Йорк Таймс». Да, зарплаты хватает только на аренду этой конуры и на гречку с курицей. Но это моё. Я сама выбила эту работу, сама пробилась из маленького провинциального городка в столицу. И мне не стыдно.

Рядом с ноутбуком остывает чашка зелёного чая. На стене напротив — фотография мамы в рамке. Я не вешаю её в гостиной, чтобы не смущать гостей (которых, впрочем, почти не бывает). Я держу её в спальне. Чтобы каждый вечер, ложась спать, видеть её улыбку.

— Скоро я заберу тебя к себе, — шепчу я фотографии. — Потерпи ещё немного.

Мама осталась в том городе, где умер отец в тюрьме, где соседи до сих пор тычут пальцем. Я вырвалась. Но она — нет. Она боится. Говорит, что привыкла. А я знаю: она просто не хочет быть мне обузой.

Глупая.

Я отхлёбываю чай и возвращаюсь к статье. Торговый центр «Империал» — проект семьи Ветровых. Я набираю в поиске — и выпадают тысячи ссылок. Ветровы — это стальные короли этого города. Нефть, недвижимость, медиа. Их называют «русскими Рокфеллерами». У них есть всё: деньги, власть, связи.

И сын. Егор Ветров.

Я пролистываю пару новостей: «Егор Ветров — самый завидный жених столицы», «Ветров-младший разбил очередное сердце», «Скандал в клубе: наследник империи устроил драку». Фото везде одно и то же: тёмные волосы, острые скулы, взгляд исподлобья. Он не улыбается. Никогда. Даже на светских мероприятиях его лицо — маска высокомерия и скуки.

Я захлопываю ноутбук.

— Неважно, — говорю я себе. — Мне никогда не пересечься с этими людьми.

Как же я ошибалась.

Через три дня мой редактор, грузный дядька с вечно потной лысиной, вызвал меня в кабинет и бросил на стол приглашение:

— «Империал» открывается. Нужен репортаж. Репортаж с изюминкой, Лебедева. Не просто «ой, какие магазины, ой, какие скидки». Мне нужна человеческая история. Семья Ветровых согласилась дать интервью. Ты поедешь.

— Я? — я моргнула. — Но я никогда не брала интервью у таких людей.

— А кто у нас, по-твоему, должен? Петров? Он вчера в ресторанном обзоре написал, что суп повар пересолил, и тот повар теперь его преследует. Так что ты. Ты умная, у тебя язык подвешен. Справляйся.

Я хотела возразить, но редактор уже развернулся к монитору, давая понять, что разговор окончен.

Всю дорогу домой в метро я прокручивала в голове возможные сценарии. «Кира Сергеевна Лебедева, корреспондент журнала "Городские детали". Разрешите задать вам несколько вопросов». Звучит жалко. Звучит так, будто я пришла просить милостыню.

А вечером — звонок от мамы.

— Кира, — голос у неё дрожит. — Мне звонили из больницы. Сказали, что нужна ещё одна операция. Сердце… не выдерживает. Надо ставить кардиостимулятор.

Я замираю.

— Сколько?

— Около двух миллионов.

Два миллиона. У меня на счету — двадцать три тысячи рублей.

— Я найду деньги, — говорю я твёрдо. — Не волнуйся.

А сама думаю: как?

Утром следующего дня я сижу в холле резиденции Ветровых.

Это не дом. Это дворец. Мраморные полы, люстры размером с мою квартиру, картины в золочёных рамах. Я чувствую себя букашкой, которую случайно занесло ветром в чужой муравейник.

Секретарша, женщина с идеальной укладкой и каменным лицом, протягивает мне анкету.

— Заполните. Ваши данные, издание, темы для интервью. Господин Ветров примет вас через сорок минут.

— Господин Ветров? — уточняю я. — Который? Отец?

— Сын, — она даже не смотрит на меня. — Егор Владимирович.

У меня внутри всё падает. Тот самый. Мажор, драчун, разбиватель сердец. Я читала про него. Он наверняка будет снисходителен и груб. Или, что ещё хуже, будет флиртовать, чтобы показать свою власть.

Я заполняю анкету. Печатными буквами, аккуратно. «Кира Сергеевна Лебедева, 24 года, корреспондент». И жду.

Сорок минут превращаются в час. Потом в полтора. Кофе, который принесла секретарша, выдыхается. Я прокручиваю в голове вопросы. Семейный бизнес, планы на развитие центра, благотворительность. Скука смертная.

Наконец дверь кабинета открывается.

— Проходите.

Я встаю, одёргиваю юбку, поправляю диктофон в кармане. Толкаю дверь.

И замираю.

Кабинет огромный. Панорамные окна, вид на весь город. Дорогая мебель, на стенах — чёрно-белые фотографии каких-то заводов и нефтяных вышек.

А за массивным столом сидит он.

Егор Ветров.

Он не похож на фотографии. На них он был просто красивым — из тех парней, что мелькают в светских хрониках. Вживую он… пугающий. Тёмная рубашка с закатанными рукавами открывает предплечья, перетянутые венами. Пальцы длинные, смуглые. Взгляд — тяжёлый, раздевающий, оценивающий. Он смотрит на меня так, будто я вещь. Будто он уже решил, выкинуть меня или оставить.