Пепел Моей Невинности

Глава 1

Ночь пахла кровью и горелым деревом. Этот запах Айрин запомнила навсегда, потому что он впитался в её волосы, в кожу, в лёгкие, откуда его уже не вытравить ни молитвой, ни годами. Девушка бежала босиком по мокрой траве, ветки хлестали её по лицу, но она не чувствовала боли, потому что за спиной слышались крики, а эти крики оказались страшнее любых порезов. Маленькая сестра Линна споткнулась о корень и упала, и тогда Айрин рванула назад, подхватила девочку на руки, хотя та уже стала слишком тяжёлой для тонких рук старшей сестры. Мышцы горели огнём, но в голове билась одна мысль: не бросать, не бросать, только не здесь.

Их деревня полыхала целиком. Огонь поднимался к небу огромными языками, и в этом багровом зареве Айрин различала силуэты, которые двигались слишком быстро для людей и слишком плавно для зверей. Твари смеялись, и их смех был высоким, почти детским, но от него сворачивалась кровь в жилах, потому что одновременно с этим весельем раздавались предсмертные вопли соседей, стариков, женщин, тех несчастных, кто не успел убежать. Айрин прижала Линну к груди и побежала дальше, к лесу, к спасительной темноте, однако тьма, как выяснилось, не спасала, потому что в ней уже ждали новые ужасы.

Девушка выскочила на поляну, где пахло диким чесноком и прелыми листьями, после чего замерла как вкопанная. Перед ней стоял вампир. Он совсем не походил на тех чудовищ, о которых рассказывали старухи у костра. На нём не было чёрного плаща, а бледное лицо не украшали клыки до подбородка. Это оказался молодой мужчина с русыми волосами и россыпью веснушек на щеках; он улыбался ей так, как улыбаются заблудившемуся щенку, прежде чем свернуть ему шею. В руке незнакомец держал нож, но не длинный и страшный, а маленький, почти кухонный, и на лезвии всё ещё пузырилась тёплая кровь.

– Отдай девочку, – сказал он ласково, и его голос зазвучал как мёд, как обещание сладкого сна, но глаза оставались пустыми, совершенно пустыми, как у куклы, за которой не стоит ни души.

Айрин попятилась и тут же упёрлась спиной в другого, затем в третьего; их оказалось четверо. Твари возникли из темноты бесшумно, словно всегда были здесь и просто ждали, когда добыча сама забежит в западню. Линна заплакала громко, отчаянно, и Айрин зажала ей рот ладонью, чувствуя, как маленькие острые зубы впиваются в её кожу. Боль оказалась почти приятной, потому что напоминала: она всё ещё жива.

– Я сказал, отдай, – повторил веснушчатый вампир, делая шаг вперёд; в его голосе проступило раздражение, будто капризный ребёнок не желал отдавать игрушку.

Айрин не закричала и не заплакала. Она выдохнула медленно, глубоко, а затем разжала руки. Линна упала на землю, вскочила и бросилась к сестре обратно, но Айрин оттолкнула её грубо, больно, нарочно, потому что лучше так, лучше синяк и ссадина, чем то, что должно было случиться дальше. Девочка замерла, глядя на старшую сестру широко распахнутыми глазами, полными непонимания и ужаса. Тогда Айрин успела шепнуть одно только слово: «Беги», – прежде чем веснушчатый схватил её за волосы.

Он не стал её убивать. Вместо этого монстр провёл ножом по её щеке, неглубоко, лишь для того, чтобы выступила алая капля, и принюхался, закрыв глаза с блаженным видом сытого кота.

– Девственница, – протянул он, обращаясь к остальным, и те заулыбались хищными, голодными улыбками. – Настоящая девственница, чистая. Полководец оценит.

Айрин ударила его локтем в горло. Это был глупый, безнадёжный жест, но дочь кузнеца не умела иначе. Её руки помнили тяжесть молота, и даже сейчас, когда вампиры скрутили её и прижали лицом к мокрой траве, она продолжала брыкаться, кусаться, царапаться, пока один из них не встал коленом на её позвоночник, выбив воздух из лёгких.

– Бросьте её в повозку к остальным, – приказал тот, который выглядел старше, с сединой на висках и жёлтыми клыками, выступавшими из-под верхней губы. – А девчонку убейте. Мелкие нам не нужны.

Линна побежала. Девочка оказалась быстрой, очень быстрой, и Айрин смотрела, как маленькая фигурка скрывается в папоротниках, и в душе её расцветала надежда хрупкая, как первый лёд на весенней луже. Но веснушчатый вампир даже не двинулся с места. Он просто поднял руку, и из темноты вылетела стрела, длинная, чёрная, с оперением из вороньих перьев. Линна упала, даже не вскрикнув, просто упала лицом в папоротник и больше не шевелилась.

Айрин закричала так, как не кричала никогда в жизни; этот крик оказался страшнее всех воплей, звучавших в горящей деревне, потому что в нём не было боли, только пустота, огромная чёрная дыра там, где только что билось маленькое живое сердце. Она билась в руках вампиров, выла и плевалась, а они смеялись, ведь смех был для них такой же естественной реакцией, как для людей слёзы.

– Утихомирьте её, – бросил кто-то сзади равнодушно, и чужая рука сдавила горло девушки, не до удушья, а так, чтобы слова превратились в жалкое сипение. – Полководец не любит шумных пленников.

Тогда она услышала шаги. Шаги были тяжёлыми, уверенными; они словно шли не по земле, а по головам, по сердцам, по всему тому, что эти твари называли жизнью. Вампиры расступились, и Айрин, прижатая лицом к траве, увидела только сапоги: высокие, чёрные, с металлическими вставками на голенищах и кусками грязи, налипшими на подошвы. Ей почему-то показалось, что сама смерть пришла посмотреть на свою работу.

– Что у нас здесь? – спросил голос низкий, спокойный, почти равнодушный, но в этой равнодушности сквозило нечто более жуткое, чем в любом крике или угрозе.