Пепел над Саванной

Жара, слова и табак

Бель и Тэдди

Город начинался запахами. Ещё до того, как повозка Бель с Тэдди докатилась до булыжной мостовой Саванны, воздух наполнился пряной, пульсирующей как музыка, смесью: дымом от жаровен, пудрой лаванды, которой щедро посыпали тела рабынь, кисловатым потом, солнечным хлебом и жиром свежеподжаренных пончиков. Ароматы будто спорили друг с другом, как торговки у лотков — кто громче, кто вкуснее, кто первым завоюет чужой нос и душу.

Рынок гудел. Как улей. Как поле перед бурей. Здесь старый Юг не пел арии, он торопливо переговаривался, кричал, плёлся, вздыхал, перемигивался. Тощая мулатка в широкополой шляпе с пёстрым пером продавала петрушку с такой страстью, будто предлагала свободу. За ней — женщина с лицом переспелой хурмы, вся в оборках, прижимала к груди корзину с кукурузой, словно младенца.

— Это место сводит меня с ума, — сказал Тэдди, вылезая из повозки и прижимая к себе потрёпанный томик «Лесных баллад». Его волосы торчали в разные стороны, как у воробья, выбравшегося из шторма. — Здесь пахнет приключением. Или… революцией.

Бель усмехнулась, поправляя шляпку. На ней было бледно-голубое платье, которое мать выбрала назло утреннему солнцу. Атлас уже начинал липнуть к спине. В другой жизни, в другом романе, она бы носила лён, сандалии и корзинку за локтем. Но не в этой. Не здесь.

— Просто держись рядом, — сказала она, — и не спорь с мясниками. У них больше ножей, чем у тебя цитат.

Рынок жил по своим законам. Тут можно было встретить всех и вся: судовладельца и его наложницу, южанку в чепце, читающую газету у стойки с мылом, и темнокожего мальчишку, который незаметно клал в мешок персики — никто не смотрел. Или делал вид.

Тэдди то и дело останавливался у прилавков, щурился на ящериц, греющихся на солнышке, и с восхищением разглядывал рисунки в издании с гравюрами об античных богах.

— Ты не должен покупать книжки с хлопковых денег, — сказала Бель, не глядя.

— Ты что, сдала экзамен на святость?, — ответил Тэдди, подсовывая купюру продавцу. — Я заплатил монетами из своих запасов. Хлопок тут невиновен.

На прилавках лежали медные кувшины, табак в связках, синие груды индиго, корзины с лепёшками и жареными орехами. Чернокожие женщины торговали приправами, рыбой, корзинами и шили прямо тут — сидя на корточках, обмахиваясь веерами из пальмовых листьев.

— Мисс Бель! — позвал голос. — Бель Монро! Ну надо же, вы снова с нами!

Это была Изабелла. Вся в белом, как сахарная глазурь на свадебном торте. С ней — три дамы из «приличного общества», с раскрытыми зонтиками, будто защищались от сплетен, а не от солнца. Их глаза, как ножницы: шили, кроили, примеряли, сплетали из взгляда кружево осуждения.

— Саванна всегда демократична в запахах, — ответила Бель с улыбкой. — И в сплетнях, — добавила она, тихо, почти весело.

Они обменялись дежурными реверансами.

— А вы слышали, — прошептала рабыня Лорена, передавая миску с финиками миссис Грейс, — говорят, газета с Севера пишет, будто Линкольн что-то замышляет. То ли налог, то ли закон. А в порту опять чужие. И говорят по-своему. Не как наши люди.

Изабелла бросила на неё взгляд — холодный, как лёд в лимонаде.

— Девочка, ты болтаешь языком, как тряпкой. У тебя товар или слухи?

— А что хуже, мэм? — не отступила та. — Иногда слух — как яд. Медленный, но верный.

Бель сжала корзинку. От этой фразы по коже пробежали мурашки. Слова простолюдинки оказались точнее газетной статьи.

— Ну надо же, — проговорила Изабелла, — мисс Монро среди простолюдинов. И даже без зонта. Надеюсь, ты не поскользнёшься на корне демократии?

— Если и поскользнусь, то хотя бы не в чужом платье, — отрезала Бель, взглядом отмечая её наряд, подозрительно похожий на тот, что месяц назад был у кузины Делии.

Остальные дамы захихикали. Но не зло. Просто из привычки. Здесь все улыбались, даже когда хотелось выцарапать кому-то глаза.

И тут — будто по сценарию — появилась Марта Монро. Вышла из лавки со шляпкой в руках и надменным взглядом. В её лице было всё: и светский лоск, и усталость от глупостей дочери.

— Бель, дорогая, иди сюда. Нам нужно подобрать тебе перчатки к воскресному визиту. И не ври, что ты забыла о нём.

— Конечно, мама, — ответила Бель и пошла к ней, чувствуя на себе взгляды, как шрамы.

Она не обернулась. Потому что Монро не убегают. Они уходят красиво. Даже если внутри у них всё уже трещит по швам.

Полдень, Дом Монро. Обед с улыбками и шёпотом

По дороге домой Бель молчала, вглядываясь в просвеченные солнцем поля и обочины, где лениво взмахивали крыльями цапли. Ветерок с реки пытался остудить кожу, но он не остужал мысли. В голове вертелись слова Лорены, хохот Изабеллы, взгляд матери — сдержанный, как у судьи, выносящего приговор. Тэдди то бормотал отрывки из своей книжки, то дремал, уронив голову на край повозки. Он, похоже, чувствовал, что этот день пахнет чем-то большим, чем специи на рынке.

Когда они подъехали к дому, белая веранда встретила их ленивым скрипом качелей. Воздух был густым, как патока, и в нём висело нечто неуловимое — то ли пыль, то ли ожидание.

— У нас гости, — заметил Тэдди, указывая на привязанных лошадей.

Бель сдержала вздох. На ужин были приглашены соседи с западной границы округа — миссис Алмонд с дочерьми, молодым кузеном и двумя бойкими племянницами. А ещё — мистер Хартвелл, владелец плантации по выращиванию риса, с сыном, Генри. Тем самым, что танцевал с ней вчера на балу и, по слухам, собирался делать предложение.

В столовой пахло лавровым листом, кардамоном и сливочным соусом. Скатерть была накрахмалена до хруста, фарфор — фамильный, с синими вензелями и трещиной на одном из бокалов, которую никто не признавал.

На столе дымилось богатство южной кухни: запечённая ветчина с гвоздикой отливала карамельной корочкой, рядом золотился жареный цыпленок, ароматный, с перчинкой, от которой щипало язык. Картофельное пюре, взбитое с мускатным орехом, выглядело так, будто его только что сняли с огня, а кукурузный хлеб был ещё тёплым, мягким, с корочкой, хрустящей при надломе. Фасоль, томлённая со шпиком, источала терпкий запах копчёностей, а в самом центре, словно королева среди придворных, возвышался персиковый пирог — сочный, румяный, с хрустящей решёткой теста, поданной с ложкой ванильного крема, который уже начинал таять.