Пепел над Саванной

Письма и корни

Рэндольф

Воскресное утро выдалось не по-летнему мягким. На веранде сквозь ажурную решётку пробивался рассеянный свет, заставляя фарфор на столе мерцать, словно жемчуг на шее добропорядочной леди. Пахло розами, которые рабыня Энни принесла в медном ведре с заднего сада, и ванилью — это Марта распорядилась подать к визиту печенье по рецепту её бабки Бэнкрофт. Всё должно быть так, как учили в Саваннской женской школе: чай — ровно в половине одиннадцатого, ленты на шторах — в тон столовому текстилю, улыбка — чуть выше уровня подбородка.

Бель сидела на краю шезлонга, нарочно не касаясь спиной резного дерева. На ней было платье из тончайшего батиста с вышивкой по подолу, сшитое портнихой в Мейконе — слишком светлое для будней, слишком скромное для бала, слишком подходящее, чтобы спорить. Матери был важен сегодняшний день. А значит, Бель должна быть послушной.

— Напоминай себе, что ты — Монро, — шептала Марта перед зеркалом, закалывая волосы дочери шпильками с перламутром. — А не героиня бульварного романа, который читает Тэдди под одеялом.

Гости появились ровно в тот момент, когда Джордж Монро поднялся с кресла, будто почувствовал их до стука копыт. Карета остановилась у крыльца, и через минуту лакей уже держал дверь, помогая выйти сначала миссис Кэролл — полной даме с намеренной грацией, — затем её мужу с короткой тростью, и, наконец, их сыну.

Рэндольф Кэролл - младший был как аккуратной гравюрой с календаря: вежлив, подтянут, аккуратно причесан. Его пиджак сидел безупречно, лакированные ботинки не имели ни пятнышка, а в пальцах он крутил перчатки, как будто на портрете. Он поклонился первому, кого увидел — Джорджу Монро — с точностью юнкера.

— Мистер Монро. Миссис Монро. Мисс… Бель, — чуть замялся он, увидев её.

Бель поднялась с веранды и вежливо улыбнулась, как учили. Но её глаза были холоднее, чем положено для такой погоды.

— Мистер Кэролл, — голос её прозвучал мягко, почти музыкально. — Добро пожаловать в Вересковый холм.

Марта наблюдала за сценой с тихим торжеством. Всё шло как надо. Рэндольф — будущий наследник судоверфи, выгодная партия, семья с политическими амбициями. Этот союз стал бы доказательством, что Бель — не просто красавица, но и умная девочка, которая знает, как жить правильно.

— Я слышал, вы держите великолепных лошадей, — сказал Рэндольф, когда они расположились на веранде с чаем. — Отец говорил, что ваш табак самый мягкий на всём побережье, но лично я всегда предпочитал верховую езду переговорам.

— И это, видимо, объясняет, почему вы всё ещё не в парламенте, — тихо отозвался Джордж, поднося чашку к губам. Марта покосилась на него, но тот уже опустил взгляд в чай, будто сказанного не было.

Бель сдержала улыбку.

— У нас прекрасный табак, но лошади действительно краше, — сказала она, глядя на мать.

Рэндольф отозвался на это очередной историей про выездку и какую-то кобылу с характером. Все слушали. Даже Тэдди выглянул из-за колонны, надеясь услышать, когда гость уедет, и можно будет снова читать у реки.

Бель наблюдала за сценой как за театром: мать — дирижёр, гость — хорошо выученная роль, отец — молчаливый саботаж. Только ей, казалось, досталась часть, к которой нет текста. Она молчала и пила чай — с лимоном, как бабушка, — и думала, как долго нужно улыбаться, чтобы это считали искренностью.

Визит к бабушке Бэнкрофт

Карета мягко покачивалась, увозя Бель и Марту всё дальше от колоннад родного дома. На этот раз их путь лежал в усадьбу Вудленд, принадлежавшую госпоже Вирджинии Бэнкрофт, матери Марты и бабушке Бель — женщине, которую все в округе уважали, опасались и приглашали последней на любые светские приёмы, чтобы быть уверенными: она придёт.

— Надеюсь, ты всё-таки надела ту брошь, что я оставила у тебя в комнате, — сухо заметила Марта, не отрывая взгляда от окна.

— Она не идёт к этому платью, — спокойно ответила Бель, проводя ладонью по складке голубого муслина.

— Она идёт к статусу, Бель. А статус не обсуждают.

Усадьба бабушки Бэнкрофт выглядела так, словно век не двигался дальше 1820 года. Фасад был тускло-жёлтым, окна со ставнями цвета чайной розы, клумбы подстрижены под линейку, а из тени перголы выглядывали каменные львы — охранники прежних поколений. Воздух был насыщен запахом лаванды, сухих трав и чая, настоянного на обидах.

Бель сошла с подножки кареты и по инерции расправила плечи, как учила её мать. Ещё до того, как дверь открылась, она почувствовала: бабушка дома.

— Марта, — прозвучал голос старухи, похожий на шелест кружев на ветру. — Бель.

Вирджиния Бэнкрофт сидела в кресле с высокой спинкой, словно на троне, прижав к груди шаль с вышивкой магнолий. Её волосы, собранные в узел, поблёскивали серебром, лицо хранило благородную усталость, а глаза… глаза были остры, как шпилька в её причёске.

— Ты выглядишь… терпимо, — бросила она внучке, — но щёки красные. Это от прогулок или от упёртого характера?

— От солнца, — ответила Бель, слегка склонив голову.

— От строптивости, — хмыкнула бабушка. — Это у нас по женской линии. Сначала — упрямство, потом — одиночество.

Слуга в белых перчатках подал чай, благоухающий бергамотом, к нему — тонкие бутерброды с мягкой пастой, ореховые пирожки, маринованные персики и печенье из кукурузной муки. Всё — на тончайшем фарфоре с голубыми цветами.

— Как дела на плантации? — спросила бабушка, медленно размешивая сахар. — Джордж до сих пор держит на ней этих бедолаг?

Марта сжала губы. Бель молчала, хотя по спине побежал холодок.

— Закон есть закон, — наконец сказала Марта.

— О, неужели ты снова прикрываешься буквой закона, когда речь заходит о морали? — отозвалась старуха. — Странно слышать это от женщины, вышедшей замуж по договору и родившей мою внучку по расписанию.