Пепел над Саванной

Там, где меркнет честь

Рэндольф

Есть на южных улицах такие дома, куда леди никогда не заглядывают — не потому, что им запрещено, а потому что они слишком хорошо знают, что увидят.

Их окна плотно закрыты шторами, на крыльце пахнет сигарами, а внутри царит особый, неписаный порядок, который мужчины Саваны передают друг другу не хуже семейных рецептов табака.

Мужской клуб на Тихой улице был одним из таких мест. Здесь старые фамилии играли в карты громче, чем говорили о политике; здесь виски лился свободнее, чем советы; и здесь мужчины позволяли себе ту свободу, которую никогда не позволили бы в собственных гостиных.

— Если в Саванне и есть место, где можно услышать правду, — любили шутить завсегдатаи, — то это точно не церковь по воскресеньям, а наш клуб после полуночи.

И в ту самую ночь, когда южные дамы ещё только разбирали в своих гостиных происшествие на балу, к дверям этого клуба стремительно подъехал всадник.

Грохот копыт раздался на пустынной улице так резко, будто лошадь почувствовала ярость всадника раньше, чем тот успел сдержать поводья. Рэндольф Кэролл слетел с седла, не дожидаясь лакея у входа, и толкнул дверь мужского клуба так, что та ударилась о стену. Запахи ударили в лицо: сигары, бурбон, пролитая патока, жар южной ночи, намешанный с мужской бравадой. В зале подняли головы.

— Кэролл, — протянул кто-то у карточного стола. — Слышали… у вас сегодня был примечательный вечер.

Губы Рэндольфа дернулись.

Он подошёл к бару, выпил залпом стакан бурбона, второй, третий. Алкоголь ударил резко, словно подтверждая то, что он уже чувствовал под кожей: предательство, унизившее его перед всем городом. «Танец. Чёртов танец — и она сделала меня посмешищем», — стучало в висках.

— Не хотите присоединиться? — спросил кто-то у стола, подчёркнуто вежливо.

— Ставки сегодня высокие.

Высокие ставки — то, что надо было его гордыне. Он сел. Карты легли в руки. Но руки дрожали. Перед глазами стояли Бель и этот северянин — высокомерный, холодный, уверенный. Ставка. Снова ставка. Крупнее. Ещё крупнее.

— Кэролл, вы уверены?..

— Ставь, — зарычал он.

Карты легли на стол чужой рукой. Проигрыш. Бурбон в крови стал кипятком.

— Господа, — произнёс кто-то тихо, — кажется, у кого-то сегодня неудачный вечер. И дома, и здесь. Смех. Тихий, но убийственный. Рэндольф встал так резко, что стул упал.

— Следи за языком, — процедил он.

Мужчина поднял бровь.

— Или что? Вы вызовете меня на дуэль за… неправильный шаг вашей жены?

Смех стал громче. Кто-то кашлянул, кто-то отвернулся. Рэндольф чувствовал, как горячая волна поднимается по шее. Он хотел ударить. Хотел кричать. Хотел убить.

Но не сделал ничего. Ни-че-го. Он понял это первым: он трус. И что хуже — это сейчас увидели другие.

Он вышел из клуба, едва не опрокинув лампу, и глотнул ночного воздуха так, будто тонул. Но воздух не спасал. Он только разжигал огонь внутри.

Мужской салон “Жасминовый Портик”.

Улица была другой — ниже, темнее, дешевле. Здесь не пахло сигарами, как в клубах джентльменов. Здесь пахло сладким приторным парфюмом и разбавленным ромом.

И ещё — разложением. Тем, что не видят леди. Тем, что леди делают вид, что не существует.

Дом стоял в тени больших дубов, и красные фонарики под навесом казались почти праздничными — если не знать, что под этим светом начинались вещи, о которых не говорил ни один мужчина, возвращаясь домой.

Рэндольф не стучал. Он вошёл.

Здесь всё сияло так, будто женщины пытались обмануть тусклый свет ламп: румяна были слишком густыми, улыбки — слишком натянутыми, а шёлк — таким тонким, что казался сшитым не из ткани, а из надежды на щедрую ночь. Смех был искусственным, шаги — мягкими, имитация ласки — повторяемой сотни раз.

— Мистер Кэролл, — пропела женщина в красном, узнав клиента.

Она изучила его взглядом так, как умели только те, кто живёт телом.

— Вы всегда приходите, когда в городе — громкие танцы.

Улыбка её была слишком уверенной. Как будто она знала: он приходит сюда не из желания, а из ярости.

— Наливай, — бросил он, не глядя.

Рюмка грохнула о стол. Ром растёкся по столешнице. Он выпил. Мало. Ещё. Мало. Она подошла ближе. Слишком уверенно для женщины её положения. Слишком нежно — по расчёту.

— Тяжёлый вечер, сударь? — спросила она мягко.

— Или… тяжёлая жена?

Она сказала это тихо. Почти ласково. Но от её слов у него кровь закипела так, как не закипала от насмешек в клубе. «Тяжёлая жена». Его. Его позор. Его боль. Он схватил женщину за запястье так резко, что она вскрикнула. Но не громко. Громко — нельзя. Громко — не заплатят. В её глазах мелькнул страх. Настоящий. Глубокий.

— Не смей говорить о ней, — рявкнул он.

Голос сорвался. Пьяный, злой, униженный.

— Я… я не хотела… — пролепетала она.

Но он уже не слышал. Рэндольф не видел ни её лица, ни её страха. Он видел только одно: собственную слабость. И женщину, на которую можно её вылить. Он сделал шаг к ней — хищный, неуверенный, отягощённый бурбоном. И в этот момент было видно:

всё, что он не смог сделать мужчинам в клубе — он сделает ей. И дело было не в сексе. Дело было во власти, страхе и отвратительном облегчении, которое испытывают трусы, давя слабых.

Комната, куда его проводили, была освещена всего одной лампой. Свет дрожал, будто боялся касаться того, что происходило внутри. Женщина в красном — та, что встречала его у входа, — стояла у стены, держась за запястье, которое он сжал слишком сильно.

На коже уже выступал красный след. Она пыталась улыбнуться, но улыбка вышла такой же жалкой, как и её румяна, размазанные от страха.

— Подойди, — приказал он.

Приказ. Она подошла. Медленно. Как те собаки, которых бьют на глазах у всех — и которые всё равно тянутся к руке, потому что так учили. Рэндольф смотрел на неё так, будто видел в ней не человека, а воплощение своей ярости. Не женщину, а символ своей униженной чести.