Пепел Наших Грёз

Глава третья. Отчаянные

...

И охватил земли голод, сотни агнцев лишь оставив.

И велел Всевышний ждать. Коль не тронет стадо народ -­ дарует он людскому чреву манну небесную.

И гиб народ. И ноги старцев подкосились.

Но велел Всевышний ждать.

И плакали жены и мужья, землю ногами взрывая.

Но велел Всевышний жажду умерить, на осиротевшие земли взирая.

И приняла земля юную плоть. И обозлился народ, Божий совет проклянув. Лилась рекою кровь, и сотни агнцев как один полегли.

И разгневался Всевышний, народ в скот обратив.

«За терпение ваше и благодушие дарую каждому два рога. По два рога за ваши деяния...»

___________

Первые два дня Эстер являлась примером благочестивой ученицы. Первые два дня она совестливо посещала каждое занятие. А потом терпение, как и всякие надежды и интерес, исчерпало себя.

- Я дурно себя чувствую, - звучала отчасти правда, но многим надуманная.

За утренним кофе тётушка пребывала в состоянии вяло-задумчивом, оттого и более благосклонном.

- Хорошо, - левой рукой она перебирала страницы любовного романа, правой придерживала фарфоровую чашку. - Я предупрежу мисс Аду... Будь добра, подай сахарницу...

И всё же, истинные намерения Эстер были поняты. Было нечто во взгляде тётушки, именуемое тем чутким женским нутром, что чувствовало любое кривление души. Знало, но прощало.

У сахарницы, на краю сервиза покоился тот самый кулон с портретом матери Эстер. Агата редко упускала его из рук, то ли по привычке, то ли из соображений, стремилась всюду держать его при себе, словно было в иконке, что-то ценное.

Агата и Э́рина (милостивая матушка), обе в девичестве Вельзейские, с ранних лет жили порознь. Одной суждено было учиться в столице, другая же была отдана на попечение представительных господ; взращена близ семьи, но душою от неё далёкая. Часто случалось, Эстер заставала мать за сочинением писем, многие из которых так и не попали в руки сестры. Ещё чаще находила её в смущенных собственной боязнью чувствах. Эрина осуждала себя за излишнюю откровенность с некогда близким, но теперь уж далёким человеком; жалела упущенную близость, но восстановить её мешало и время, и расстояние. Вот тогда-то, Эстер впервые взялась писать таинственной тётушке. Не столько, как родственнице, сколько как к бывшей материнской подруге. Не из обязательств, убеждений и чужого влияния. Нет. Писала, жаждая найти близкую душу по ту сторону Медаллы. Нашла даже большее - возможность поймать мечту за хвост.

- Я вернусь поздно, - тётушка резко отставила чашку в сторону, потянулась к сумочке, лежащей у спинки дивана. - Надеюсь, ты проведёшь время с пользой.

... Если подумать, в четырёх стенах коротать время бессмысленно...

Когда входная дверь хлопнула, и Эстер осталась наедине с опустевшим домом, в голову закрались суетливые мысли. Пожалуй, самым правильным было бы подняться в свою комнату, и наконец сесть за чтение заданного романа. Того, где пастушка с помощью стада находит возлюбленного мёртвым в поле; она взывает к Богу, чтобы тот его воскресил. Бог же вселяет душу мужчины в тело овцы, а душу пастушки забирает в качестве расплаты за сотворенное чудо. Дальнейшее повествование построено на превращении возлюбленного из овцы в человека (учительница отмечала натуралистичность сия процесса) и влюблении несчастного в сестру пастушки. Конец. Овцы рыдают.

Но до чтения руки так и не дошли. Да и ноги отчаянно не желали идти вверх по лестнице. Эстер в задумчивости остановилась на ступени эдак пятой, переминалась с пятки на носок, прислушиваясь к протяжному скрипу. Глухому, будто внизу, под самыми ногами - пустота.

... Странно...

Под лестницей обнаружилась каморка. Тщательно замазанная белой краской, её дверь плотно прилегала к стене, на глаза попадалась далеко не сразу, да и по размеру оказалась мелковата.

... Или дело в самой Эстер?...

После долгих и тщательных поисков нащупать скважину всё-таки удалось. Жаль никаких плодов это не принесло, как и само открытие двери. Есть и будет. И каморка тут же забылась.

Вязкое время полнилось приторной скукой. В конечном итоге, место нашлось и роману, и сну, и сожалениям о пропущенных уроках. Ведь, как не посмотри, всё лучше зря потраченного времени. Очнувшись ближе к вечеру, Эстер так и не обнаружила тётушки. Часы отмерили шесть с половиной вечера; на улице начинало смеркаться, тусклый свет фонарных столбов отражался в окнах, разливаясь вниз по улице, меж домов и ставень. Тугой вечерний воздух пахну́л речной водой, врываясь в комнату, струился и растекался, обволакивал и распадался. Всё затихло. Но сквозь общую умиротворенную картину, явно проступала... музыка.

... Да-да, музыка!...

Знакомая. Она звучала со стороны храма, явно и чётко, громко и звонко. Танцевальная. Под такую отплясывали на ярмарках. Столичное её звучание, конечно, во многом тоньше, лишённое той простоты и заурядности, но вовсе не чуждое слуху. Манящая. И Эстер не могла ей сопротивляться.

В прохладе весеннего вечера был свой особый шарм. Она развеивала всякую задумчивость и сомнения, вместе с холодом преподносила бодрость, вместо грусти - предчувствие веселья.

...Тётушка обещалась прийти поздно... Да-да, Эстер точно успеет вернуться раньше неё. Она всего лишь краем глаза глянет, что же происходит на площади, и тут же вернётся...

Городские улицы летели. Слава Всевышнему, пустые, и никто не мог видеть этой нелепой спешки. Усиливался свет и музыка, нарастал и темп шага, заплетался подол юбки, милостиво ослабился корсет, давая выход тяжёлому воздуху.

Площадь всплыла перед глазами ярким, словно в свете дня, пятном. Огромная толпа, столь пестрая, что рябило в глазах, стекалась к тыльной части городской библиотеки, к самому берегу одного из притоков Медаллы - Эри́йсу, разделявшему Мидорию и Ариэйтес. Там, у самой воды, на свежей траве, скрытой деревянным настилом, была разбита импровизированная танцевальная площадка. Виднелись несколько музыкальных трупп (каждая вторила другой), светили жёлтыми огнями ярмарочные ларьки, склонилось над землёй сумрачное небо.