Пепел Наших Грёз

Глава двадцать вторая. Ключ от темницы

"... Я ослепла, Серджо! Я более не увижу родных земель с их божественными красотами, не увижу милых разуму, но вечно ненавистных сердцу сестёр, что с ранних лет моих губили юную и девственно чистую душу мою. Не увидеть мне матушкиных глаз. Но то к лучшему, ведь не узреть мне более её слёз! Пустых и горьких слёз, пролитых зря. Но ты, мой милый Серджо! С чем я никогда не смогла бы примериться, так если бы не видела твоего лица! Милый Серджо! Пускай сжалится надо мной Всевышний! Пускай помилует грешную душу!... "

" Амелия" Карлос де Ферджо

_____________

Помнится, кто-то из старожил Элайна обмолвился, что магия питается не только энергией, но и душевной молодостью. И первым признаком того, является полное исчезновение снов. Витней тогда внимал с глубокой тревогой и, возвратясь домой, впервые почувствовал пустоту своих сновидений. То была одна большая нескончаемая дыра и не более того. Ни картин, ни движения, ни чувств, ни запахов. Абсолютное ничего на фоне полной ясности и осознанности времени. Каждая минута ощущалась чётко и цельно, долго тянулась в абсолютной темноте и слепоте.

Витнею всё казалось, что проживи он ещё пару десятков лет, и его душа, состарившись и истлев, исчезнет, бросив на попечение судьбы оболочку-тело. И мысль эта страшила, но лишь до первых паводков, когда вся деревня ушла под воду, захлебнулась от голода. Жизнь перестала иметь ценность вместе с утопленным имуществом, а холодное безразличие ко всему затмило всяческие прихоти и глупые опасения. Терять было нечего. Да и душа сама собой рвалась из тех мест. И Витней тянулся за ней.

Гимназия ледяной водой обрушилась на голову. Цельно и ярко. Правда, и там нашлись те, кто вопреки бурному течению продолжал прозябать лучшие годы своей жизни во снах. Юноша как сейчас помнил столпотворения у входа в классную комнату; в их центре всегда был белобрысый Альберт - умелый выдумщик, любивший преврать и приукрасить всё то, что когда-либо ему приходилось делать и видеть.

- Мне снилось, что мы с матерью поднялись в горы, на самый пик. Облака касались наших рук, и мы могли, оседлав их, улететь в бескрайние дали. И я видел Всевышнего. - Последнее он произносил с особой гордостью, вздернув кончик и без того изогнутого носа. - Он склонился с небес и протянул мне свою могучую руку...

Витней тогда стоял поодаль, и услышав это, дико расхохотался. Все тотчас покосились на него с испугом и недоумением, на что он ядовито процедил:

- Ну и какого было его лицо? Лицо самого Всевышнего?!

- Ну... - Альберт замешкался. - Я дурно помню... Всё было размыто.

Сны абсолютно бесполезны - это заключение было сделано не единожды и находило себе подтверждение во всём и всегда.

Часто Витнею вспоминалась любительская постановка романа Карлоса де Ферджа "Амелия" совместно с Женской Академией Имени Святого Эйдара. Юноше выпала роль главного злодея и обожателя, воспеваемой в произведении героини, - Филипа. В одной из последних сцен, где дело катилось к трагическому закату, следовала ненавистная Витнею фраза:

"Так уснёшь же ты на века!"

Сам её смысл виделся ужасающим, но для Амелии стал усладой, освобождением от долгих лет плена и страданий. Чего не скажешь об исполняющей роль Кларе. Она пучила на зрителей свои круглые рыбьи глаза, странно причмокнула ртом, после чего поднесла ко лбу маленькую ладошку. И было это столь нелепо и отвратительно, что Витнею хотелось провалиться со стыда. Но зал трепетал, разлился в аплодисментах. Постановка завершилась неуклюжими поклонами, которые маленькие актёры отвешивали во все возможные стороны, качая головами, словно неваляшки. Витней же сухо кивнул, стянул с головы, беспрестанно слезающую на брови шляпу.

Конец.

Сны-сны. Сколько речей о них было сказано? Десятки, сотни. И вот, спустя пару лет, юноша с гордостью мог заявить, что видел первое в своей жизни сновидение. По крайней мере, он бы хотел, чтобы случившееся стало им.

Три каменные стены, выложенные крупным замшелым булыжником, косой срез потолка над крохотным оконцем, откуда вяло пробивался тусклый утренний свет. В завершении картины массивная решетка, изрезанная множеством холодных прутьев вдоль и поперёк.

Витней приподнялся на локтях, с болью оторвал затылок от ребристого, заплывшего дождевой водой пола, огляделся. Хотел было подняться на ноги, но те столь закоченели, что не подчинялись силе воли, остались в прежнем полусогнутом положении. Цепляясь пальцами за выступы стены, он вновь попытался встать. Мышцы спины и рук напряглись до хруста, зашатались под общей тяжестью, и тело безвольным грузом распласталось по полу.

Тишина. Звенящая и скребущаяся у барабанных перепонок. Он зажал уши руками, заглушая тошнотворный звук.

Разодранные в кровь пальцы покрылись толстой багровой коркой, зудели; кожа ладоней походила на глину, потрескавшаяся и закаменевшая, грязь скатывалась с неё комьями, отваливалась целыми пластами, оставляя после себя алые продолговатые следы. Воздух вырывался из ноздрей белыми кубами дыма, и Витней с минуту наблюдал, как тот растворяется во тьме. Снова попробовал пошевелиться.

Колени отозвались болью, с трудом разогнулись; стопы уперлись в стену. Кровь резко прилила к ногам, мышцы чуть оттаяли, отозвались гудением и пульсацией по всему телу.

Подтянувшись к решётке, выглянул наружу. Полумрак. Длинный коридор, уходящий вправо, за ним кованые двери; череда темниц напротив и более ничего.

- Эй! - голос непривычно хриплый. - Здесь есть кто?!

... Кто... Кто... Кто...

Эхо вторило ему, обдало порывом холодного ветра. За стеной послышалась возня, и Витней застыл, убеждаясь в услышанном.

- Эй! - снова крик в пустоту.

- Слышу я, слышу, - ответ привнёс долю спокойствия. А голос... Голос показался на удивление знакомым.

- Д-Даймонд? - дрожь всплыла вместе с неприятным открытием. - Господин Алроуз, это ведь Вы?!