Пепел Наших Грёз

Глава двадцать шестая. Предчувствие

В жизни Равена имелось одно нарочитое противоречие.

... То самое, что заставляло его каждый раз невольно с нервозностью ухмыляться, стиснув челюсти, держать лицо...

То были голоса, что изо дня в день звучали из-за спины:

"Отчаянный! Ты только посмотри! - резало слух. - Да-да! Отчаянный. Я не могу ошибаться! Тот самый... Такого сложно упустить из памяти".

Отчаянные. Столь очевидное по своему смыслу название ничуть не характеризовало Равена. Даже в малой своей доле. Если подумать, ему толком и не приходилось испытывать отчаяния, пусть это даже и была мимолетная слабость. Нечто внутри отказывалось принимать и накапливать те остатки тревоги и "самопожирания", что сквозили изо всех щелей. И порой Равену начинало казаться, должно быть, он и вовсе утратил всякую ценность жизни, раз более не волнуют его разум ни беды, ни горести, ни близость к некогда далекой смерти.

В крыльях видели свободу духа и тела, отождествляли с лёгкостью и грезами. Для Равена же они стали извечными цепями, сковавшими его человеческое существо, не давали вырваться из осточертевшей птичьей плоти. Но то ничуть не пугало его. Он запамятовал страх и его склизкие щупальца, потерял счёт времени за бескрайней небесной тягой. Летел вперёд. Куда именно? - Обрывки красных лент, сливающиеся в единую материю, указывали путь; сам же Равен, гонимый закатным солнцем, тянулся к неведомой цели всеми силами сгнивающей души. Тянулся, будто там за горизонтом, за пустыней бескрайних лесов пролегал единственный оазис; то самое спасение, что манящим глотком чистой воды застыло недосягаемо близко, обжигало изнеможённое тело.

Дорога привела к смутно знакомому городу.

Равен помнил, как опустился на шпиль одной из сторожевых башен, завис над главной площадью, расправив несуразные крылья. Наблюдал, как перья срывались вниз, растворяясь в синеве воздуха, исчезали одно за другим, словно медленно иссякающее время.

_____________

Мысли.

Много мыслей.

Огромный ком, сплетающихся червей-мыслей. И все роятся и вьются, стремясь заполонить собою черепную коробку, бьются в предсмертных конвульсиях, удушая друг друга, прежде чем раствориться. Самыми яркими, прямо-таки режущими глаз, остались слова Франчески. Эстер с трудом разобрала их, но до невероятности чётко запомнила. Казалось бы, чушь и сущая несуразица, но северянка никогда бы не поверила в сумасшествие той, что так холодно и рассудительно держала себя при всяком: и чужом, и близком. Глаза её вещали яснее и красноречивее, склоняли к покорности. А потому Эстер ничуть не сомневалась в верности своих действий, когда торопливым шагом двинулась ко входу ближайшей библиотеки. Минуя распахнутые двери и предшествующие им колонны, припала к центральной стойке.

- Вам чем-то помочь? - работница глянула на запыхавшуюся девушку с толикой недоумения.

- Да, - пробормотала в ответ.

- Автор?

- Святой Франций, кажись...

- Какое-то конкретное произведение?

Эстер нахмурилась, отмечая собственную неосведомленность.

- Да... Правда, название никак не вспомню... - она замялась.

- Быть может, - женщина пожала плечами, - Вы знаете содержание или хотя бы год издания. Под данным авторством у нас более сотни произведений!

- Боюсь, мои слова ничего не дадут... Любовь, свобода, ожидание - Вам это о чём-то говорит?

- К сожалению, - та покачала головой, - нет. Что-то ещё?

С досады Эстер зажмурилась, скрыв лицо обеими руками, силилась вспомнить злосчастную цитату.

... А в голове пустынная пустота пустотою сокрытая...

- Чёрт! Как же это... "Лети! Лети, моя милая..."

Лицо собеседницы просветлело, морщины расправились, избавив черты от неумелой своей оправы.

- "Лира моих чувств" - чрезвычайно известный роман. Я бы сказала - культовый. - А в глазах смутный восторг. - Будете брать?

- Разумеется, - северянка реагировала сухо и настороженно.

Пара штрихов и плотный, затертый до дыр томик ушёл под ответственность юной особы, с глухим шорохом опустился на стол читального зала. А дальше несколько самых пустых в жизни Эстер часов. Ей-Богу! Столь дрянную книгу ещё поискать стоило! Сотни страниц любовных терзаний и беспрестанных воспеваний неимоверно прекрасной героини; тысячи метафор, кое-как прикрывающих нагую пустоту и... Абсолютное отсутствие какого-либо действа.

... А если и было оно, то столь завуалированно, что распознать его так и не удалось...

Что занимательного отыскала Франческа в том романе? Те ли чувства, что были недоступны ей самой? Неловко было предположить.

Заветную цитату удалось сыскать на странице с самым запоминающимся номером "888" и самым неразборчивым текстом. Так или иначе, главный герой был при смерти, а значит, конец его причитаний, как и всего романа, наступал неизбежно. Феерия чувств! И Эстер с облегчением захлопнула книгу.

... Даст Бог, она навечно останется в таком состоянии...

Погода радовала, согревая солнцем душу. Эстер брела, еле волоча ноги, путалась в собственных размышлениях. На центральной площади города царила пустота и безлюдье, тело окутал лёгкий полусон и умиротворение, как вдруг раздался неожиданный восторженный возглас. Девушка с перепугу выронила книгу. И уж было потянулась за ней, но на глаза попалась толпа мальчишек, сбившихся в кучу на углу улицы. Роились, невесть что обсуждая, смеялись, собирали с земли мелкие кусочки булыжника, а потом... Поначалу Эстер даже не разобрала, но увидев в середине толпы мальчика с самодельной рогаткой, посмела предположить, что увлечены они стрельбою в воздух. Подняла голову, силясь разглядеть скрываемое синей тягой; еле уловила силуэт птицы, гордо восседающей на шпиле башни. И уже хотела пройти мимо, но тот самый мальчишка с рогаткой, промазав в очередной раз, попался под ноги.