Пепел первой жизни: между любовь и местью

Глава 9

Настало лето 1742 года. Тёплые солнечные лучи врывались в библиотеку сквозь огромные окна во всю стену. Воздух был наполнен запахом старых переплётов, сухих чернил и чуть сладковатой пыли, которая поднималась от полок при каждом дуновении сквозняка. Один из солнечных зайчиков, пробравшись сквозь витраж, упал прямо на страницы моей книги, ослепительно белея, и я невольно прищурилась, оторвавшись от строчек.

Я сидела за небольшим дубовым столиком у самого окна. Шершавое дерево под пальцами хранило следы времени — лёгкие трещины, выбоины, отполированные до блеска краешки. Отсюда открывался вид на реку, протекавшую совсем рядом с академией: вода искрилась и сверкала, словно в ней растворили жидкое золото. Чуть дальше тянулась тенистая аллея, где, смеясь, прогуливались девушки в одинаковых летних платьях. Их звонкие голоса, доносящиеся сквозь приоткрытые створки окна, мешались с шелестом листвы и жужжанием поздних пчёл.

Я закрыла книгу с пафосным названием «Рассвет Империи Рекруа» и, не отрываясь, уставилась в окно. Тонкая пыль осела на обложке, запах прогретой кожи и клея щекотал ноздри. Сколько раз за последние месяцы я пыталась себя убедить, что всё происходящее — не сон? Больше полугода прошло с того дня, как я вернулась в прошлое. И только сейчас, наблюдая за неспешной рекой и слушая живые голоса за окном, я наконец-то позволила себе поверить: всё это взаправду.

В академии я перестала каждое утро щипать себя за руку, проверяя, не сплю ли. Кошмары оставили меня. Мне больше не снились ни Аарон с кровавыми руками, ни предательские улыбки людей, которых я когда-то любила. Но облегчения это не приносило: усталость здесь ощущалась совсем иной. Она жила в теле, в тяжёлых веках, в дрожащих пальцах. С самого раннего утра, когда первые колокола звали нас на занятия, и до глубокой ночи — каждая минута была подчинена строгому расписанию.

Да, Валентина оказалась права: здесь сложно.

Меня учили всему — от тончайших правил этикета и иностранных языков до рукоделия и музыкальных дисциплин. Запах свечного воска в классах, скрип перьев по бумаге, тяжёлое дыхание уставших девушек — всё сливалось в единый ритм строгой жизни.

Манеры, танцы, приветствия — это давалось легко, как вторая кожа. Прошлая жизнь щедро снабдила меня опытом. Но вот музыка… О, боги, музыка оказалась моей личной пыткой. Я никогда не держала инструмент в руках, а здесь требовали, чтобы каждая ученица выбрала себе «спутника» из арф, скрипок или клавесинов. Запах смолы на смычках и натянутые струны нервировали меня, пальцы не слушались. Когда во время одного занятия лопнула струна скрипки, хлестнув меня по руке, я с ужасом поняла: этот путь не мой. Арфа тоже не поддалась, и в итоге преподаватели перестали подпускать меня к инструментам ближе, чем на пару шагов.

Но отказаться я не имела права. Устав был строг, холодные голоса наставниц не оставляли выбора. Мне нужен был свой инструмент, и я искала его, пока лето не клонилось к закату.

Бесшумно поднявшись, я захлопнула тяжёлую книгу, запах пыли щекотал ноздри, и направилась к дверям. В коридорах царило необычное оживление: по мраморному полу цокали каблучки, шуршали юбки, эхом разносясь под высоким сводом. На лицах девушек сияла редкая свобода — ведь сегодня был выходной. Их звонкий смех отдавался в стенах, как колокольчики, и впервые за долгое время я позволила себе раствориться в этом шуме.

Сквозь высокие окна внутрь лился золотой свет, пыльные частички танцевали в воздухе, и я, словно поддавшись этому ритму, вышла в сад.

Там пахло свежескошенной травой, сладким ароматом роз и тёплым деревом от нагретых скамеек. Лёгкий ветер играл моими волосами, разбрасывая пряди по лицу. Я присела на кованую скамью, холодное железо приятно остудило кожу сквозь тонкую ткань платья. Раскрыв книгу на заложенной странице, я попыталась углубиться в текст, но глаза то и дело соскальзывали на аллею.

Слухи о моей расторгнутой помолвке всё ещё витали в воздухе. Я знала: стоит вернуться в столицу — и снова услышу перешёптывания, снова почувствую взгляды, жадные до сплетен. Валентина писала об этом каждую неделю в своих длинных письмах, и строки её аккуратного почерка будто ещё сильнее вонзались в сердце. А письма Клода, хоть и редкие, согревали больше любого камина. Его лёгкая ирония сквозила даже в чернильных строках, и я каждый раз ловила себя на том, что перечитываю их по несколько раз.

И всё же, как бы я ни старалась, мысли о доме были слишком больны. Сад, запах роз и звон смеха вокруг — всё это тянуло меня в прошлое, туда, где дома больше нет.

Внезапно мой слух зацепил крик:

— Как ты посмела коснуться меня, простолюдинка?! Ты хоть знаешь, чья я дочь?!

Голос, высокий и пронзительный, словно тонкая трещина в стекле, разлетелся по саду. Ветер донёс до меня запахи ссоры: резкий аромат дорогих духов одной из «благородных» и простая свежесть дешёвого мыла другой. Я медленно закрыла книгу, положив её на колени, и вслушалась.

Передо мной, через пару скамеек, сцепились две маленькие армии. С одной стороны — несколько юных аристократок, со вздёрнутыми подбородками и пальцами, украшенными камнями, блеск которых играл в солнечных лучах. С другой — девушки попроще: их платья были сшиты из более грубых тканей, туфли стоптаны, но в их глазах горело упрямое пламя.

— И кто же твой родитель? — в голосе «простолюдинки» звенела сталь, её руки были сложены на груди, а зелёные глаза смотрели прямо, без страха. — Кем бы он ни был, он плохо воспитал дочь.

Злое «ах!» раздалось со стороны аристократок. Юные барышни одновременно вскинули головы, словно стая возмущённых лебедей. На солнце сверкнули жемчужные серьги и золотые заколки.

Я почувствовала, как внутри всё скрутило. Слишком знакомая сцена. Слишком похожие голоса. В прошлой жизни я сама была на их месте — гордой, самоуверенной, высокомерной. Я помнила, как легко раздавить словами тех, кто ниже тебя по происхождению. Как приятно видеть их опущенные глаза. А теперь — теперь я наблюдала за этим снаружи, и сердце отдавало гулкой пустотой.