Пепел первой жизни: между любовь и местью

Глава 14

— Прошло больше года, наша дорогая леди Ариана. Мы так по вам соскучились.

— Да-да, очень скучали.

Сладка… сладка их забота. Красивые слова, за которыми кроется яд.

— Когда мы узнали, что Император расторгнул вашу помолвку с принцем, — протянула одна, едва заметно склонив голову, — мы были ошарашены. Такое неожиданное решение! Мы сразу же хотели прийти и поддержать вас. Но герцогиня сказала, что вы плохо себя чувствуете… А потом вы и вовсе уехали в Академию. Видимо, для вас это стало тяжёлым ударом.

— Бедняжка, — подхватила другая с нарочитым вздохом.

Я сильнее сжала ручку фарфоровой чашки, стараясь не показать, какая буря бушует во мне.

Они сидели за круглым столом — три «подруги», которые держались рядом со мной не ради дружбы, а ради моего положения. Они знали: даже если я не стану императрицей, я останусь дочерью герцога-канцлера, человека, чьё слово весит больше золота. А это значит одно: со мной лучше быть рядом.

Но я помню.

Я помню их предательство слишком ясно.

Я помню, как они стояли, сладко улыбаясь, а в их глазах горело высокомерие.

Я помню их смех и шёпот за моей спиной, когда моё платье было в клочьях, а судьба — в руинах.

Я не забыла. И никогда не прощу.

Их улыбки кажутся мне масками, а каждое слово — ядом, растекающимся по воздуху. Но я знаю: яд можно пережить. Главное — не дать ему коснуться сердца.

— Но ведь теперь у вас появилась свобода, — сказала одна из них, наклонив голову набок. — Может быть, даже лучше? Брак с принцем — это, конечно, почётно… но и тяжело.

— Да-да, — вторила другая, прикасаясь к своей кружевной перчатке. — Все только и смотрят на тебя, обсуждают. А теперь… можно вздохнуть свободно.

— А может, найдётся и другой жених, куда достойнее, — со сладкой улыбкой добавила третья.

Их голоса звучали тихо, будто заботливо, но в каждом слове слышалось торжество. Они смаковали чужую боль, как дорогой десерт.

Я медленно поставила чашку на блюдце, чтобы фарфор не выдал мой дрожь в руках.

Моё сердце было спокойно, хотя несколько лет назад в другой моей жизни эти же слова пронзили бы меня, как нож.

— Вы правы, — произнесла я ровно, глядя на них холодным взглядом. — Свобода — это лучшее, что могла подарить мне судьба. Теперь я могу выбирать сама, с кем идти по жизни.

На их лицах на миг дрогнули улыбки. Они ожидали слёз, жалоб, истерики. Но никак не равнодушие.

— Но, конечно, — поспешила вставить одна, — всё ещё впереди. Вы так молоды, леди Ариана.

— Да, — я слегка склонила голову. — Впереди у меня многое. А вот у некоторых — лишь то, что осталось от их улыбок.

Тонкая трещина прошла по их «дружеским» маскам. Я наслаждалась этим мгновением.

В прошлой жизни я была куклой — они дёргали за ниточки и смеялись. Теперь же я — кукловод. И пусть улыбаются. Пусть думают, что держат меня рядом. Но день придёт, и я сорву их маски.

Они ещё совсем дети — маленькие, наивные на первый взгляд. Но стоит присмотреться внимательнее — и в их глазах вспыхивает лукавый блеск. Хитрые лисицы. Все трое.

Ведёт их, конечно, Доминика ле Альмериус. Светловолосая, зеленоглазая будущая красавица… или, по крайней мере, вырастет в неё. Уже сейчас она умела поджимать губы и вскидывать подбородок так, словно весь мир создан ради её прихоти. Там, где Доминика — там и её верные тени. Она заводила этой троицы, и без её команды близняшки и шагу не сделают.

Дочь старого барона. Её отец — угрюмый, сварливый мужчина, которому давно перевалило за пятьдесят. Женился он на юной женщине — и та, будто выточенная изо льда, никогда не знала, что такое настоящая теплота. Высокомерная, холодная, она смотрела на всех, словно с высоты. Впрочем, если бы я вышла замуж за старика, возможно, тоже превратилась бы в подобный кусок льда.

Две другие — всего лишь пешки. Сёстры-близняшки, Эвандра и Лиана ле Лионель. Черноволосые дурочки, одинаковые до смешного. Их можно различить лишь по волосам: у одной пряди упорно вьются в непокорные кудри, у другой — прямые, словно натянутые струны. Они могли бы быть нормальными, если бы не бегали за Доминикой, как собачки за хозяйкой. Но ума у них хватает лишь на то, чтобы поддакивать каждому её слову и хихикать в нужный момент.

В прошлой жизни я не боялась их, но их ядовитые улыбки и шёпот за спиной запомнила слишком хорошо. Теперь же, глядя на них, я вижу не «подруг», а будущих врагов в кружевных платьицах. Аж противно.

Вторая неделя каникул удивляла меня каждый день. То кронпринц внезапно заявится в нашей усадьбе, то вдруг нагрянут эти три кикиморы. Мои кошмары прошлого решили снова влезть в мою жизнь. Но я была готова. И встретила каждого с холодным расчётом.

Я сидела напротив этой троицы, а перед глазами одна за другой вспыхивали картины прошлого. Воспоминания… столько их, и ни одно не приносит радости.

Я вижу их — взрослыми, с улыбками и веерами, но уже тогда отравленных злобой. Они стоят сбоку от меня в толпе, пряча пол-лица за кружевом, и шепчутся друг с другом. До меня долетают их сдержанные смешки, едкие замечания.

А я — с поднятой головой, будто вырезанная из камня, стою перед Императором. Его голос громкий, торжественный, разносится по залу, как приговор:

«Семья Сайрес обвиняется в измене Империи. Они хотели свергнуть меня и узурпировать трон».

Каждое его слово — как удар молота, забивающий гвозди в крышку гроба моего рода. Толпа ликует, люди шепчутся, указывают пальцами. Он наслаждается этим, а я едва слышу его.

Но отчётливо слышу другое — их смех за моей спиной. Смех тех, кто когда-то называл себя моими подругами.

И теперь, глядя на их беззаботные лица за чайным столом, я знаю: они могут улыбаться, но их зубы всегда острые. Я больше не позволю им ранить меня. Пусть в прошлой жизни я стояла в разорванном платье перед их насмешками, но теперь я та, кто держит в руках нити. Пусть смеются. Их смех однажды станет плачем.