Пепел первой жизни: между любовь и местью

Глава 15

Тихий вечер. В библиотеке горели лишь две свечи — их пламя колебалось, будто от дыхания самой ночи. Тени на стенах тянулись, переплетаясь с узорами старинных книжных шкафов. Запах старой бумаги, древесины и расплавленного воска смешивался с холодом, что просачивался из-под оконных рам.

Я сидела за столом, склонившись над раскрытой книгой. На пожелтевших страницах золотом мерцали слова:

«Дарованная нить может быть переплетена заново лишь тогда, когда душа поклянётся не ради себя, но ради тех, кого желает спасти. Но остерегись: всё, что дано второй раз, требует большей платы…»

Я прочитала эту фразу, наверное, десятый раз подряд. Она не выходила из головы.

Дарованная нить…

Переплести судьбу заново.

Разве это не то, что я уже делаю? Я живу, стараясь всё исправить.

Но тогда почему в груди всё ещё пусто? Почему то, что я получила, кажется не даром, а испытанием?

Я закрыла книгу и провела ладонью по обложке. От неё пахло пылью и временем — тем самым запахом, что напоминает о вещах, которые давно ушли, но не исчезли полностью.

За окном шёл снег. Медленный, тихий, упрямый. Белые хлопья ложились на стекло, таяли, превращаясь в крошечные капли — как будто кто-то плакал снаружи. Я невольно улыбнулась.

Зима. Всегда зима.

Запах воска вдруг стал резче, и сердце болезненно сжалось. В голове вспыхнуло воспоминание.

Та же зима. В доме было холодно, хотя камин горел днём и ночью. Воздух стоял тяжёлый, пропитанный лекарствами и отчаянием. Тогда всё началось — болезнь матушки. Валентины.

В тот год я впервые заметила, что она изменилась. Улыбка её стала бледнее, шаги — тише. Сначала все думали, что она просто устала, но вскоре врачи стали приходить почти каждый день. Лихорадка: то жар, то холод. Они говорили: «Всё пройдёт». Но ничего не проходило.

Я помню, как однажды стояла у двери её комнаты и слышала, как она зовёт отца. Голос был слабым, словно из другого мира. Я хотела войти… но не смогла.

Не знала, зачем. Что я скажу? Что пожелаю ей здоровья — женщине, которую не могла принять? Я развернулась и ушла.

Прошло два года, прежде чем она умерла. Медленно, мучительно. И всё это время я избегала её комнаты.

Однажды, когда отец позвал меня проститься, я стояла перед её постелью и не чувствовала ничего — ни горя, ни жалости. Только усталость и какое-то странное раздражение.

Она очень исхудала. Видно было только кости и воспоминания о её красоте и яркости. Даже рыжие волосы потускнели и выглядели как ржавчина.

Я не простояла там и пяти минут, резко развернулась и ушла. Её слабая, протянутая рука так и осталась висеть в воздухе…

А потом… потом я поняла, что именно в тот момент потеряла часть себя.

Я подняла взгляд на пламя свечи. Оно дрожало, будто вспоминая со мною.

— Всё повторяется… даже воздух тот же самый, — прошептала я тихо.

В этом году она ещё жива. Весёлая, здоровая, уверенная в себе. Моя вторая мать. Женщина, которую я когда-то ненавидела, а потом слишком поздно пожалела.

И вдруг стало страшно.

Не от болезни — от мысли, что история может пойти по кругу, если я снова ничего не сделаю.

Я подошла к окну и отодвинула тяжёлую портьеру.

Снег за окном кружился медленно и красиво. Белые хлопья падали на деревья, на крышу, на старые статуи у входа.

Я прижала ладонь к холодному стеклу. Оно откликнулось едва ощутимым треском.

«Может быть, всё можно изменить, если вовремя сказать одно слово. Если не уйти, не отвернуться.»

В груди было странное чувство — не вины, не скорби, а решимости.

Тихой, твёрдой, холодной, как лёд.

Я вспомнила, как в прошлой жизни отец ходил по дому, словно тень. Брат молчал. Слуги плакали. А я… я сидела в своей комнате и не находила сил открыть дверь.

И только когда её не стало — осознала, что мне больше некого винить.

Я опустилась обратно на кресло, глядя на книгу.

Слова о «жертве» теперь звучали иначе.

Может, жертва — не всегда смерть?

Иногда — это признать, что ты был не прав.

Иногда — это просто подойти и сказать: «Прости.» А лучше — действовать.

Я поднялась. В груди было ощущение, будто воздух стал плотнее, тяжелее. Свечи догорали. На столе растекались тонкие следы воска.

Она заболела в этот год. Медленно угасая на наших глазах. Я должна предотвратить её смерть. Не дать даже малейшей возможности ей заболеть.

Я потушила свечу. В комнате стало темно, лишь за окном мягко падал снег. На стекле, под последним отблеском света, медленно растаяла снежинка.

Я улыбнулась.

Может, это знак.

***

Я долго стояла в темноте, прислушиваясь к звукам дома. Где-то далеко хлопнула дверь, шаги слуги отдалились, стихли. Всё вокруг дышало покоем. Только ветер за окнами шептал в кронах старых елей, будто предостерегал: «Не тронь прошлое, оно уже мертво».

Но я не могла больше сидеть.

Тёплый свет из-под двери в дальнем крыле говорил, что она ещё не спит. Моя матушка.

Когда-то я избегала этого света. Он был для меня как знак — туда нельзя. Но сегодня я шагнула к нему.

Половицы мягко скрипели под ногами. Я шла босиком, прижимая к груди книгу, словно оберег. Чем ближе подходила, тем сильнее билось сердце. Не страх — нет. Что-то другое. Смесь стыда, ожидания и странного, тихого сожаления.

Перед дверью я замерла. Изнутри доносился приглушённый женский смех и лёгкий шелест ткани. Она разговаривала с кем-то — наверное, со своей горничной. Голос звучал мягко, уверенно. Живой. Не хриплый, не измождённый, как в моей памяти.

Я глубоко вдохнула. Постучала.