Пепел Серебряной Короны

Глава 90: Зерно и кровь

Дни сливались в монотонный поток: заснеженные дороги, полупустые деревни, косые взгляды. Нас презирали открыто — будто мы не воины, а чума, приставшая к армии. Оскорбления у костров, урезанные пайки «за игру в карты и кости»… Но мы держались.

Однажды вечером вернулся Борк — в руках две тушки птицы, пять зайцев. За ним шли другие наёмники, неся добычу. Воздух наполнился запахом жареной рыбы и дичи.

— Яра, сбегай, получи хотя бы ту урезанную пайку. Мясо приятнее есть с зерном, ха‑ха! — Борк захохотал.
— Как скажешь.

Я встала, вытерла нож, убрала его в ножны. Меч взяла с собой, щит и топор оставила в палатке. В руки — две тарелки: для зерна на четыре отряда.

Путь лежал через лагерь. Сначала — ополченцы. Рваная одежда, сломанные копья, вилы вместо оружия. Они смотрели с презрением, но их собственный вид говорил громче слов: мы были «сброд», но они — ещё хуже.

Дальше — стоянка регулярных войск. Ограда из кольев отделяла «чистых» от «нечистых». У входа — два часовых.

— Куда? Ночь на дворе. Пшла прочь.
— Я всего лишь иду за своей пайкой на два отряда.
— Ночь. Не положено.

Я скрестила руки, держа в левой тарелки.

— Солдат, голодные наёмники — злые наёмники. Не драконь судьбу. — Я кивнула за спину. — У тебя три варианта. Первый: я прохожу, и вы ничего не видели. Второй: я возвращаюсь за своим отрядом, и мы идём за пайкой все вместе. А в‑третьих… Что‑то мой меч затупился. Надо проверить его, не находишь логику в моих словах?

Я смотрела им в глаза. Один, помотав головой, шагнул в сторону.

— Эй, нам же сказали не пускать их! — прошептал тот, что был справа.
— Да только я хочу дожить до рассвета.

Я прошла.

Повозки с припасами стояли у дальнего костра. Солдаты играли, болтали, пели. Офицеры бродили вокруг, бросая косые взгляды, но молчали.

— Одной тебе две чашки? Не обожрёшься ли, девочка? — интендант ухмыльнулся.
— Это за четыре отряда. Приказ моего лидера группы.
— У вас один лидер — лейтенант Грацин. — Он ткнул пальцем в сторону штаба.
— Давай не мельтеши и выдай зерно уже. И всё, что полагается к нему.

Он нахмурился, сорвал тарелки, зачерпнул зерно, бросил полкочана капусты и две маленькие луковицы. Я переложила овощи в карманы, с зерном в руках направилась к выходу.

— Эй, наёмница!

Удар по щеке. Тарелки опрокинулись, зерно рассыпалось по снегу. Я провела пальцами по лицу — на руках кровь. Сплюнула сгусток крови и соплей на снег, подняла голову.

— Ты что забыла в этом лагере? Ты нечиста, сука! Вам не положено быть здесь в такое время. А то вдруг я подумаю, что ты пришла согреть нас? А ты вон воруешь!

За его спиной у костра раздался смех.

Я сделала шаг вперёд. Он округлил глаза.

— Послушай сюда, солдафон. Ты только что рассыпал еду моего отряда. За это можешь крупно поплатиться. Но знаешь, в чём ирония? Если вы так не можете терпеть нас, почему же позвали на борьбу? Потому что ваша честь не стоит ни‑че‑го. Вы — никто. Скрываетесь за речами, красивыми словами. Но прижми вас за яйца — вы никто.

Сбоку раздался голос. Офицер с гребнем на шлеме — отличительный знак регулярной армии.

— Наёмница, не зарекайся. Ты не в трактире, где тебе мужики подчиняться будут. Ты в армии. Терпи невзгоды, как и все.
— Да? Что же… Боюсь, мы можем случайно «опоздать» и не прикрыть ваши спины. Либо утром некоторые могут не проснуться… ублюдки.

Я подошла к их костру, зачерпнула зерна из их мешка.

— Ты чё позволяешь, сучка?! — чья‑то рука схватила меня за запястье.
— То, что и вы. Что отобрали, то я возвращаю назад. Попробуй меня остановить.

Вырвавшись, я с гордо поднятой головой направилась к своему отряду. Прошла через лагерь ополченцев, через стоянку регулярных войск.

— Яра, а мы уже заждались… — Радостный говор оборвался, когда я вышла из тени. Щека в кровавых подтёках, но в руках — тарелки с зерном.

Я положила их на землю, сверху — то, что получила сверх. Отряд молча принялся нарезать овощи. Я села, глядя на пламя. Молчание длилось долго.

Борк резко бросил нож на бревно — лезвие вонзилось в древесину с глухим стуком. Мира молча протянула мне чистую тряпку. Я кивнула, прижала к ране.

Потом я взяла лютню. Пальцы пробежали по струнам, разорвав ночную тишину. Где‑то вдали слышались смех, ржание лошадей, лай собак, звон кубков на вершине холма. Запах из нашего котелка разливался вокруг, сменяя меланхолию на относительный оптимизм.

Я начала подпевать, сочиняя на ходу — слова лились сами, будто давно ждали своего часа:

Кружева и шёлк, фарфор и сад,
Всё это было много лет назад.
Смех и танцы, вальсы до утра,
Жизнь без печали, словно лёгкая игра.

У реки дом, где окна в цветах,
Где мать пекла хлеб, а отец чинил снасть.
Теперь лишь пепел, да ветер в полях,
Да память, что рвётся сквозь боль и страх.

Огонь пылает, звёзды высоко,
И ветер шепчет что‑то далеко.
Былые дни ушли, как дым в костёр,
Осталась только память, да лунный перебор.

Лунный перебор…
И память…
И костёр…

Я опустила голову. На снег упала горькая слеза.

Вскочив, я вогнала нож в полено, рывком встала, залезла в палатку, схватила плащ. Накинув его, пошла прочь от лагеря.

У края стоянки я остановилась, коснулась рукояти меча. В темноте блеснули глаза патрульных — но они не посмели окликнуть.

Пока всё готовится…