Пепел Серебряной Короны

Глава 91: Огонь, лютня и лезвие

Ещё несколько недель пролетели. Всё те же презрения, всё те же косые взгляды. Среди нас затесались сомнения: нужно ли нам это? Деньги обещали только после выполнения задачи. Мы уже задумались о том, чтобы разворотить тут всё… но пока держались.

И вот однажды вечером, сидя у костра, мы плюнули на всё.

— Кровавая леди, играй на лютне. Пошли они к чёрту.

Я улыбнулась, взяла лютню и заиграла. Бойцы достали карты, кости, губные гармошки. Возле нас собралось большое количество наёмников — мы решили оторваться, дать сигнал: мы живые и тоже хотим отдыха. Я закинула ремень через плечо и продолжила играть, пока наша музыка не разбудила Грацина.

Он примчался на лошади, в гневе, пытаясь нас остановить. Но нам уже было плевать. Он начал расталкивать людей, орать, заливать, какие мы отбросы… Мы это и так знали. Я продолжала играть, словно ни в чём не бывало. Затем развернулась к нему спиной и лицом к другим наёмникам.

Резкие шаги сзади. Меня схватили как щенка за воротник стёганки.

— Опять этот балаган, — его голос был тихим, но от этого ещё страшнее. — Ты что, забыла, где находишься, леди?

Я подняла глаза, не прерывая песни.

— Забыла? Нет. Просто пытаюсь сделать так, чтобы мы не забыли, что мы — люди.

Грацин шагнул вперёд, схватил меня за ворот.

— Люди? Вы — инструмент. И если ты не поняла это до сих пор…

Лезвие ножа блеснуло у его горла. Борк.

— Опусти её, — голос наёмника был спокоен, почти скучен. — Или я проверю, какого цвета твоя кровь.

Наёмники замерли. Кто‑то схватился за оружие, кто‑то отпрянул.

— Ты знаешь, что будет, если ты это сделаешь, — процедил Грацин, не отводя взгляда от меня.

— Знаю, — Борк чуть надавил лезвием. — Но ты знаешь, что будет, если не отпустишь её?

Тишина. Ветер. Треск костра.

Грацин медленно разжал пальцы. Борк отступил, но нож не убрал.

— Вали, — бросил он. — Пока цел.

Лейтенант шагнул назад, глаза — лёд.

— Вы все ответите за это.

Он ушёл. Наёмники выдохнули. Кто‑то прошептал:

— Ну и дурак ты, Борк…

Тот пожал плечами.

— А ты бы стоял и смотрел?

Я взяла лютню и вернула её Гаю. Он помотал головой, достал из сумки струны и стал подтягивать, настраивать. Песня оборвалась. Но огонь горел.

А вдали, у офицерского костра, всё шло своим чередом.

Там, за оградой из кольев, смеялись, звенели кубки, играла лютня — но совсем другая: нежная, выверенная, будто по нотам. Офицеры в начищенных доспехах поднимали тосты, женщины в шёлковых платках кружились в танце. Один из лейтенантов бросил взгляд в нашу сторону, заметил суету у наёмничьего костра, но тут же отвернулся — его кубок снова наполнили вином.

Кто‑то из наших кивнул в ту сторону:

— Видали? Им можно. А мы за песню — уже преступники.

— Им можно всё, — тихо ответил Борк, глядя вслед уходящему Грацину. — Потому что они — «свои».

Я посмотрела на огонь. Пламя дрожало, отражая и наш костёр, и тот, далёкий, офицерский. Два мира. Две правды.

Гай дёрнул струну — она запела, чистая и резкая, как лезвие.

— Настраиваю, — сказал он, не глядя на нас. — Чтобы в следующий раз не обрывалась.