Пепел Серебряной Короны

Глава 93: Кровь на рассвете

Я проснулась от криков — резких, коротких, будто лезвия рассекали тьму. Они быстро затихали, переходя в шёпот, но сердце уже билось о рёбра, как пойманная птица.

— Девки, к оружию! Чёрт…

Схватив меч и щит, я рванула из палатки. В нескольких десятках метров — силуэты в доспехах. Солдаты регулярных войск врываются в чужие палатки. Вскрик — и тишина. Только треск горящего полотна.

— Тревога! Наёмники — к бою!

Сбоку мелькнула тень. Я подставила щит — удар пришёлся в металл, отбросил на шаг. Перекат. Поднимаюсь — перед глазами лицо солдата, его глаза полны животного страха. Стрела пронзает его шею. Он хватается за рану, поворачивается на выстрел.

Сара.

Она стоит на крыше походной кузницы — хладнокровная, как смерть. Лук в руках, вторая стрела уже на тетиве. Один выстрел, второй, третий. Каждый точен. В лагере начинается мясорубка: звон стали, крики, топот, запах горящей ткани и крови. Всё длится несколько минут — пока не раздаётся резкий, пронзительный звук горна.

Тишина.

Перед нами — офицер. Из регулярных войск. Он оглядывает поле боя: трупы наёмников и солдат, перевёрнутые палатки, лужи крови на земле. Его лицо искажается, губы шепчут что‑то неразборчивое.

— Что происходит? Что за чертовщина?

Боец, стоявший ко мне спиной, резко поворачивается. Я отбрасываю щит, бросаюсь вперёд, сбиваю его с ног, прижимаю меч к горлу. Поднимаю взгляд на офицера.

Вокруг — картина, от которой у любого дрогнет сердце: наёмники держат пленных, повторяют мои действия. Клинки у горла, глаза горят. Офицер смотрит на меня как на зверя — с ужасом и бессильной злобой.

— К‑кровавая леди? Что это значит?

— Ничего. Мы защищались. Ваши люди напали, пока мы спали. Поднялась тревога — мы защищались.

Оглядываюсь. К лагерю приближаются другие регулярные части. Они не бросаются в бой — ждут команды. В их глазах не ярость, а растерянность.

— Командир, хватит нас презирать. Я не спорю: унижать, лишать пайков — это ещё в ваших силах. Но когда нападаете среди ночи… Вы сами понимаете, что ваши воины только что сделали? Мы в атаке не несли таких потерь, как здесь. Я плевала на контракт. Плевала на принца. Плевала на всю вашу честь.

— Стоп… стоп… не горячись… — его глаза бегают, он ищет выход — Мы можем всё уладить. Усмехнувшись — холодно, без тени веселья.

— Уладить? Вы пришли убивать нас спящими, а теперь хотите «уладить»? — она шагнула ближе, и офицер невольно отступил. — Знаете, что самое смешное? Мы даже не враги вам. Мы — инструмент. Так было всегда. Но даже инструмент не бьют по лезвию.

Он хотел что‑то сказать, но я подняла руку — не резко, но так, что все замерли.

— Не надо слов. Просто ответьте: вы готовы взять на себя ответственность за это? За трупы своих людей? За то, что сейчас происходит? Или опять будете делать вид, что это «дезертиры» и «саботажники» сами навлекли на себя беду?

Тишина. Только ветер шелестел разорванными полотнищами палаток, да где‑то вдали стонал раненый.

Офицер молчал. Он знал: любой ответ — ловушка. Сказать «да» — признать вину. Сказать «нет» — спровоцировать новую волну ярости.

Я медленно опустила меч, но не расслабилась. Мой взгляд, как остриё, продолжал держать его на расстоянии.

— Вот и я думаю… вам нечего сказать. Потому что правда — она как кровь на земле. Её не спрячешь.

Не ослабляя напора, я опускаю лицо к пленному, прижимаю клинок так, что по металлу стекает тонкая струйка крови.

— Кто вас отправил, выродки?

Молчание. Только его дыхание — рваное, как у загнанного зверя.

Офицер дёргается. Я рывком поднимаю взгляд. Сбоку раздаётся холодный, как сталь, голос:

— Ещё шаг — я его прирежу!

Пленный наконец кричит, срываясь на хрип:

— Это приказ лейтенанта! За дезертирство, саботаж!

— Какого лейтенанта, сучок? Имя!

— Грацин!

Поднимаю голову, всматриваюсь в лица воинов. Грацина нет. Ни среди пленных, ни среди наблюдателей. Только ветер шевелит полог разорённой палатки.

— Ах, отправил вас как скот на убой, но не удосужился прийти… Что же… Значит, твоя жизнь не стоит и ломаного медяка.

Офицер кладёт руки за спину, продолжает наблюдать. В его взгляде — не гнев, а расчёт. Он понимает: любая ошибка обернётся кровью.

Убираю клинок от горла, толкаю пленного ногой.

— Зови этого выродка сюда. Если он не придёт — мы перережем пленных и уйдём. Выполняй, щенок.

Он упал, хватая ртом воздух, и на миг замер — будто не мог поверить, что ещё жив. Потом рванул вверх, оставляя на земле клочья одежды. Его спина дрожит, как у человека, который знает: он уже не вернётся прежним.

Я поднимаю взор на офицера, растягиваю губы в улыбке — холодной, как лезвие.

— Вот сейчас всё и решится. Кто мы. А кто вы.

Расслабляю руку с клинком, подхватываю щит. Ветер несёт запах гари и железа. Где‑то вдали ржёт лошадь — одинокий, дрожащий звук, будто последний нерв этого безумного дня.

Несколько минут тянутся словно вечность. Я сжимаю рукоять меча так, что костяшки белеют. В ушах стучит кровь, но я заставляю себя дышать ровно. Наконец вижу: из офицерского лагеря спускается фигура в сопровождении десятка воинов. Сбоку кто‑то из наёмников заскулил:

— Слышь, леди, у меня уже рука затекла его держать.

— Так не напрягайся… пока, — отвечаю, не оборачиваясь. Мой взгляд прикован к приближающейся тени.

Фигура движется медленно, проходя мимо развивающихся шатров, мимо обгоревших полотнищ, где ещё тлеет пламя. Когда он встаёт рядом с офицером, воздух словно сгущается.

— Младший лейтенант Хардман! Вы смеете вести переговоры с мятежницей? — голос резкий, как удар хлыста.

Хардман поднимает взгляд — сначала на меня, потом на него. В его глазах нет ярости, только тяжёлая усталость.

— С её слов и со слов пленного вы организовали нападение, лейтенант, — говорит он ровно, без нажима.

— Убейте её и весь этот сброд! — Лейтенант даже не пытается скрыть злобу. Его пальцы судорожно сжимаются на рукояти меча.