Пепел Серебряной Короны

Глава 96. В королевском лагере

Обмывшись внизу, я натянула плащ и поднялась наверх. Хардман ждал у кромки лагеря. Пока он шёл ко мне, я застегнула все пуговицы на стёганке и плаще — тот плотно облепил меня до живота. Холодная бляшка пряжки впилась в горло. Обычно я её не застёгивала, но сегодня… Придётся играть по правилам. Засунув шпильку в волосы, я последовала за ним.

Через несколько десятков минут я стояла у входа в королевский лагерь. Хардман, видя, что я никого не привела, тихо бросил:
— Больше слушай, меньше говори. Ну, с нами Андрасте, спаси и сохрани.

Я кивнула. Он развернулся и зашагал вниз, к лагерю у разрушенных стен — видимо, здесь когда‑то был донжон. Я окинула взглядом палатки, воинов у костра. Одна из них, вдвое больше остальных, выделялась штандартом с гербом. «Ставка принца», — отметила я про себя.

У костра сидел отряд рыцарей. Я подошла, кивнула тому, кто указал на свободный стул.
— Приветствую, леди.

Я опустилась на сиденье, выпрямилась, как учили. Не скрещивать ноги. Не сутулиться. Не смотреть слишком долго.

Рыцари переглянулись. Двое — бароны: доспехи чище, сталь лучше. Остальные — новоиспечённые, без земель: бригантины, кольчуги, салады сложены на земле, булавы на поясах.

Барон Тит поднял кубок:
— Леди… Кровавая. Я — барон Тит. Хорошо держишься. Где преподавали такие манеры?

Его взгляд скользнул по моему лицу. Я повернула голову, глядя на линию его подбородка, но не в глаза.
— Там, где была, уже не преподают.

Он усмехнулся:
— Остроумно. Значит, Хардман пытается нас подружить? Зачем он это затеял?
— У нас общий враг. Всё, что было в прошлом, остаётся в прошлом.
— Я бы так не сказал. Ты лично казнила моего кузена… — Он осушил кубок, отрыгнул. Если бы он знал, что это оскорбление. — Но… он сам был напыщенным индюком. Будь ты в моём отряде, ох…

Он вздрогнул, будто представил что‑то. Я перевела взгляд на его губы:
— Что же, ваше благородие, соизволило сделать с такой, как я? На что бы у вас хватило смелости?

Барон улыбнулся, явно увлечённый своими мыслями. Я расслабила канал, уловила обрывки: «Ох, я бы тебя… Разведка сообщает, что их идёт не одна тысяча… Она проверяет его? Вроде наёмница, а держится как сестра…»

— Так, господа, советую оставить ваши мысли при себе. Слишком они похабны.
— Ну, а что ты хотела? Сама назвалась, так полезай.
— Вы первый начали, сеньор, эту речь. Я лишь поддержала, как следует даме. Но ваши мысли идут в противовес моему мировоззрению и личному мнению…
— Ох ты ж как закрутила, ведьма…
— Советую следить за речью и воздержаться от вульгарных высказываний, особенно в присутствии дамы.

Два рыцаря рядом тихо заржали, едва сдерживая смех.
— А ну цыц!

Сзади раздался топот стальных сапог. Я обернулась: офицер в полном доспехе, лицо строгое, как маска.
— Кровавая леди, прошу соблюдать субординацию. Вы находитесь в королевском лагере, вблизи королевского шатра. Советую дистанцироваться и делать то, что нужно.

Я медленно подняла глаза. Он ждёт покорности? Или проверки?
— Офицер, я пытаюсь наладить отношения. От наших действий зависит исход кампании. Моё мнение таково: поддержка субординации в вашем лагере должна лежать на вас, а не на мне.
— Прошу прощения, но вы мне не указываете, леди. Как‑никак я офицер.
— Как и я — командир наёмников. Звание есть, а власти нет.

Отвернувшись от него, я стала смотреть на огонь. Слева молодой рыцарь взял свой кубок и обратился:
— Леди…

Повернув голову, я посмотрела на его лицо.
— Мне тоже… вы… э‑э… посоветуете следить за речью или у вас имеется острый ножичек?

Слегка улыбнувшись, я произнесла:
— Только если вам есть что сказать, господин.

Рыцари заржали. У молодого потекла слеза — он, вытирая её кожаной перчаткой, поднял кубок, смотря на меня, пригубил и кивнул. Я ответила взглядом, затем окинула всех присутствующих. Ветер тихо завывал. Офицер ушёл.

Я заметила, что барону не нравится моя манера речи. Его пальцы слегка побелели, когда он сжал кубок. Видно было, что в нём бушуют эмоции. Начав читать его мысли, я уловила: «Чертовка… обыграла меня же на моём поле. Бабы, сука… учат с детства манерам. А ты потом разгребайся».

Улыбнувшись его мыслям, я приняла кубок, который протянул мне один из рыцарей. Он налил вина. Пригубив, я поставила кубок на колено, продолжая наблюдать за дворянами.

— Знаешь, что мне не нравится в вас? — начал другой барон.

Переведя взгляд в его сторону, я задала вопрос:
— Вам не нравится что‑то лично во мне, в ситуации, где мы находимся, или, может быть, в людях?
— В ваших людях! — Барон хлопнул кубком по столу. Вино плеснуло на скатерть. — Вы как те собаки внизу: лаете, кусаете, но у вас нет дисциплины. Одна анархия, бесчестье.

Рыцари опустили глаза. Кто‑то кашлянул, скрывая неловкость.
— Как обычно… — начала я, но он перебил:
— Нет! Вы сами посудите: вам повезло, что вас не приказали казнить вместе с вашими выродками…
— Наёмниками, — я подняла палец, не повышая голоса. — Прошу называть их наёмниками.
— Да мне плевать! Это обычный сброд.

Я медленно поставила кубок на стол. Металл звякнул о дерево — звук разнёсся, как удар.
— Вы убили лейтенанта Грацина, наших людей, и при этом живы и не висите на ближайшем суку. Это наша милость, что вы ещё с нами.

Молча отдав кубок ближайшему рыцарю, я расстегнула верхнюю пуговицу плаща. Воздух тут же коснулся разгорячённой шеи. Наконец‑то.

— Повторяюсь: это было в прошлом. Ваш лейтенант выбрал свою судьбу.

Я встала. Стул скрипнул по земле. Шагнула вперёд — барон напрягся, но не отодвинулся.
— Хорошо. — Я вскинула руки, словно взвешивая его слова. — Ваш лейтенант сделал то, что хотел, и получил то, что заслужил. А наёмники… — я сделала паузу, — или «сброд», — шутливый поклон, — мы инструменты в ваших руках. Да, у нас нет дисциплины. Но есть автономность. Самоорганизованность.