Пепел золотой птицы

Глава 4. Громовы

Особняк Громовых – принадлежащий некогда покойному отцу Татьяны, а оттого до сих в городе называемый именно так – был двухэтажным и белокаменным. Настоящая городская усадьба, обнесенная заборчиком, с внушительной придомовой территорией. Пожалуй, дом был самым большим и презентабельным из всех, видимых Кошкиным в Зубцове. Стоял он чуть на отшибе города, в тихом и уединенном месте – красивейшем месте на самом берегу речки Вазузы. С верхнего его этажа, несомненно, можно было разглядеть и Волгу, и устье двух рек, и колокольни сразу нескольких храмов, и, конечно, Полустову гору, почти отвесную, возвышающуюся над этой частью города.

Двери открыл лакей в яркой огненно-красной ливрее, и Кошкин окунулся в атмосферу давно начавшегося праздника – небольшой оркестр, шампанское, веселые лица, смех и оживленные разговоры.

Хозяйку вечера он увидел сразу – та будто нарочно его поджидала и тотчас стала представлять гостям и родственникам:

— Вы все-таки пришли, дорогой Степан Егорович – а впрочем, я ничуть в этом не сомневалась! Но сперва поздравьте Оленьку!.. Ах, беда, куда же она запропастилась. Непременно отыщу ее и приведу ту, ради которой вы здесь, - легко и едва заметно она заговорщически улыбнулась. – А пока что прошу познакомиться с самыми дорогими мужчинами в моей жизни.

Кошкин со всем уважением раскланялся с Анатолием Павловичем Тарнавским, супругом Татьяны, и ее дядюшкой – Игнатом Матвеевичем Громовым. А также хозяйка вечера легонько подтолкнула к нему рыжего веснушчатого паренька лет десяти, очевидно сына:

— Игнат Анатольевич Тарнавский, - важно представился он, и Кошкин охотно пожал по-взрослому протянутую пухлую ладошку мальчика.

— Вас назвали в честь Игната Матвеевича, юный сударь? – спросил он с улыбкой.

Ответила за мальчишку Татьяна Ивановна:

— Дядюшка души не чает в Игнатке. Мы с Анатолем так его и зовем – Игнат-младший. Он мое всё! – Татьяна ласково поцеловала мальчика в макушку. – Игнатка большие успехи делает в учебе, Степан Егорович, а этой осенью станет учиться в Московской гимназии. Господин Виноградов, Филипп Николаевич, директор гимназии, даже изволил ответить на наше приглашение на Оленькины именины согласием.

Татьяна Ивановна издали, но учтиво улыбнулась статному черноволосому господину с окладистой небольшой бородой и в учительских очках.

А после и сама отошла, пообещав найти Ольгу.

Кошкин же, признаться, быстро заскучал в обществе ее дядюшки и супруга. Анатолий Павлович все больше молчал и натянуто-вежливо улыбался, а дядюшка Игнат Матвеевич, купец до мозга костей, сходу пустился в детали торговли льном и искренне удивлялся, отчего Кошкин не знает, почем нынче лен в Петербурге.

Игнату Матвеевичу было не меньше шестидесяти пяти на вид – полностью седой, не считая пары золотисто-рыжих волосин в бороде, высокий, статный, с крупными чертами лица и обветренной кожей. Одет был добротно, но небрежно, хоть и явился на именины племянницы почетным гостем. Борода его была острижена неровно, волосы взъерошены, а движения широки и порывисты. Подносимый ему коньячок поглощал залпом, как водку, и не морщась, изредка заедая дольками лимона.

Немногим, казалось бы, он был моложе Шувалова, но жизнь в нем била и бурлила – это видно было по всему. Кошкин не сомневался, что и льняным бизнесом семьи он руководит самолично, едва ли слишком полагаясь на приказчиков.

Коснулся разговор и Шувалова, впрочем, Игнат Матвеевич оговорился сразу:

— Я-то Его сиятельство плохо знал, раза два, может он нас визитом осчастливил, да и то больше к Татьяне. А вот братец покойный, пока здесь, в доме хозяйничал, часто его зазывал. А еще чаще в Петербург к графу ездил, все у них дела да разговоры с глазу на глаз… - он хмыкнул как будто свысока и неодобрительно.

Кошкина резануло это «знал» — будто бы Платон Алексеевич уже Богу душу отдал. Но Громов, как человек нечуткий, оговорки не заметил. Но заметил, возможно, Анатоль Тарнавский, оттого постарался тему сменить:

— Так мой тесть, выходит, прямо-таки дружил с Его сиятельством? Право, не знал… – удивился он.

— Дружил-то – громко сказано, - снова хмыкнул Игнат Матвеевич, - будет разве граф с купцом дружбу водить?! Но… - он искоса глянул на Кошкина и с неохотой пояснил, - дело в ту самую-то пору было, когда с Татьяной беда приключилась.

— Ах, вот оно что… - понятливо кивнул Тарнавский – а Кошкину что-то объяснить никто не посчитал нужным.

Тем более, что Громов сейчас же отвлекся, желая познакомить со столичным сыщиком своих сыновей.

Старший, Петр Игнатьевич, – годами около сорока лет, и лицом, и статью весьма походил на отца. Разве что рыжих волос среди седины имелось куда больше. Был он скупее в движениях, да и разговорчивостью не отличался. Молчаливость его с лихвой компенсировала супруга Петра Игнатьевича – Настасья Кирилловна. Едва она приблизилась – тотчас затмила собою всех, кто был рядом. Особа эта была моложе супруга на десяток лет – крутобокая, яркая и красивая блондинка с хитринкою во взгляде. Тотчас она накинулась на Кошкина с расспросами про столичную жизнь, про нравы, про моду и про сплетни, с трудом позволяя свекру вставить теперь хотя бы слово о торговле льном…

Младший же сын Громова подошел на зов отца нехотя и держался особняком. Он и внешне был будто не из их семьи. Тоже рыжий и веснушчатый – однако невысокий, худощавый, в интеллигентских очках на гладковыбритом лице и одет со всей тщательностью, даже с намеком на европейский шик. Догадку Кошкина подтвердил и сам Игнат Матвеевич, покуда представлял сына: