per aspera ad astra

П-I | Г-2

Этим днём океан казался относительно спокойным, идиллию нарушал лишь ветер — без него на воде стоял бы полный штиль. Спустившаяся к берегу София, останавливаясь поодаль от подножья маяка, куталась в удачно захваченную с собой шаль и, придерживая непослушный длинный подол лёгкого платья, раздуваемый тем самым ветром, смотрела куда-то вдаль. Парадоксально, но песок здесь тёплый, хотя солнце едва пробивалось из-за серых туч. Пасмурно. Постояв ещё совсем немного, девушка присела, зарываясь рукой во влажный песок, пока очередную волну прибивало к берегу. Мокро и слегка прохладно. Тогда, высвободив руку из плена, стала вырисовывать различные узоры, но их судьба уже предначертана — скоро их смывало прибывающей морской водой.

В какой-то миг величественное солнце, всё же, решило показаться, и раскинувшееся под ним побережье стало совсем припекать, а на водной глади заиграли блики. Тогда брюнетка поднялась с места и, пройдя ещё совсем немного вниз, босыми ногами осторожно вошла в воду.

— София! — слышалось где-то позади. Девушка повернулась в сторону, на голос отца, стоящего на пороге маяка. — Не заплывай далеко, слышишь!

— Хорошо, пап!

Прикрикнув, чтобы тот непременно услышал, она помахала ему рукой и, сложив в ком и спешно бросив шаль на берег, тут же зашла поглубже, бесстрашно, почти что по пояс. Платье пусть и неприятно и моментально прилипло к телу, однако приятное ощущение холодной воды перекрывало все прочие недостатки. Вскоре под ногами пропало песчаное дно, и вот она уже могла свободно плыть. Её ничуть не пугало, что конца синему сверкающему полотну буквально нет. Казалось, её тянет к горизонту неведомой силой, ей непременно хотелось уплыть как можно дальше, узнать, есть ли там, всё-таки, конец. «У всего есть конец…»

Настойчивый голос всё продолжал звать и сквозь туман сознания незаметно превратился из мужского баса в лёгкий женский, более отчётливый и разборчивый:

— София, — выглянувшая из своего кабинета доктор Озерова, заметив, как девушка застыла, прислонившись к стене и глядя в одну точку перед собой, тронула её за плечо и взволнованно поинтересовалась, — всё хорошо?

— А? — та, очнувшись, тряхнула волосами, пытаясь сбросить с себя эту пелену, и спешно ответила. — Да, всё хорошо, — после чего прошла следом за молодой женщиной, пригласившей ту кивком головы внутрь.

Из всех процедур, из всех врачей, по коим гоняли всё первое поколение, больше всего София не любила гинеколога. Нет, Полина Ивановна была хорошей, на удивление, даже доброй, в отличие от некоторых учёных, но регулярные визиты к ней действительно выглядели однотипными. Надоедливыми, точно с ней говорит не человек, а мастерски обученный робот, определёнными заученными фразами. А фразы те, в основном, про наследие и будущее потомство. Всё постоянно по кругу и одно и тоже.

Переступив порог, София, привычно расстёгивая комбинезон, осмотрелась — в этом кабинете, как всегда, было более стерильно, чем в остальных, а Полина Ивановна уже натягивала белые медицинские перчатки и жестом приглашала к креслу.

— Как себя чувствуешь? — учтиво спросила Озерова, пока девушка, оставшись в одной футболке, неловко усаживалась в кресле, затем накрыла её ноги одноразовой пелёнкой.

— Как обычно, — ответила та безучастно, в своём неловком положении, глядя исключительно в сторону, на рабочий стол Озеровой.

Ты ещё не думала, чтобы попробовать?

— Полина Ивановна, я же говорила вам… — едва услышав этот вопрос, София измученно выдохнула, кусая губы, чтобы ненароком не нагрубить. — Меня это… пока не интересует.

— Но ты ведь знаешь, зачем мы все здесь, — без явного упрёка, беря мазок на очередной анализ, выдохнула Озерова.

— Знаю, но я же не кролик, а живой человек! — воскликнула в сердцах и, откинув голову на подголовник кресла, зажмурилась. — Я, может быть, по любви хочу…

— Софи, дорогая моя, любовь в этом месте — явление редкое, — вздохнув, девушка в белом халате закрыла пробирку с материалом и, подписав ту, отошла к шкафу с другими пробами. — К сожалению. Здесь на кону стоит человечество.

Она замолкла, так и стоя лицом к застеклённому шкафчику, давая время «пациентке» уйти. Поняв, что на этом приём окончен, Софи молча встала с кресла, оделась и, резко дернув молнию робы до самого воротника и залепив оставшиеся липучки, едва ли не бегом покинула кабинет. Как и ожидалось, её вновь упорно хотят убедить в необходимости раздвигать ноги и спать со всеми парнями в бункере, лишь бы вышло то, ради чего их здесь держат. Но сказать ведь гораздо проще, чем сделать, а Софии было попросту страшно и к тому же стыдно. Вот так всё банально.

***

Капитан Рябов был излишне жесток, точно прошёл все человеческие войны от начала и до конца и остался жив, а Лука — наоборот, мягок. София краем глаза видела, как юноша, стоя через несколько человек от неё, ближе к концу первого ряда, колебался, поглядывая на остальных и надеясь, что кто-то более смелый вызовется сам и решится сделать это вместо него. Однако никто не захотел его спасать, и пришлось шагнуть вперёд самому. Лука сделал так, как сказал Капитан после своей вводной лекции: подойдя к открытой клетке, достал большого белого кролика и, не сдержавшись уже от собственных чувств, прижал того к себе и с улыбкой погладил. Тот послушно сидел в руках и глядел своими глазами-бусинками на окружающих, чем вызвал у Софи непроизвольную улыбку. «Какая прелесть…»

— Красивенький, да? Тёпленький? — Рябов стал подходить к ученику с такой улыбкой, которая явно не сулила ничего хорошего. Так оно и получилось, после его следующих, прозвучавших хладнокровным тоном, слов. — И чего ты ждёшь? Убей его.

— Зачем? — в воздух выстрелил вопрос, который лучше бы не задавать армейскому капитану вообще, но Лука не подумал об этом и лишь продолжал наслаждаться теплом большого кролика в руках и мягкостью его белоснежной шёрстки между пальцев.

— Ну как зачем? Потому что это — еда, — пояснил тот с усмешкой, поучительно поглядывая на остальных, наблюдающих за этим в два ряда, учеников. — Помните, когда вы выйдете из этого бункера, вам придётся еду искать, добывать и убивать самим. Ну! Чего ты ждёшь?!