Перекрёсток судеб

Глава 14.

А где-то внизу, в своём кабинете, затянутом полумраком, Ли Вей стоял у высокого окна, словно вырезанный из тени. За его спиной мягко горел приглушённый свет настольной лампы, вычерчивая тонкие блики на лакированной поверхности стола. В его руке покоился бокал с густым тёмным виски, янтарная жидкость чуть дрожала от едва заметного напряжения его пальцев.

Он не пил. Просто смотрел в тьму за стеклом. Пекин лежал перед ним, как бесконечный ковер огней — тысячи окон, машин, людей, каждый из которых жил своей жизнью, не подозревая, что в этой комнате, в этом доме, в этом мужчине бушует нечто, что сложно назвать одним словом.

Его глаза были прикованы к горизонту, к этим далёким огням, и взгляд был тяжёлый, как будто он пытался вычитать в этой пульсирующей городской жизни ответы на вопросы, которые мучили его.

Он забрал её обратно. Он вырвал её из чужого мира, не дал уйти окончательно.

Он победил.

Но почему тогда эта победа так горчит?

Ли Вей сжал бокал чуть крепче. Лёд внутри едва звякнул, нарушив тишину комнаты. Его лицо оставалось бесстрастным, как всегда, но в его взгляде, отражавшемся в стекле, появилось что-то неуловимое — зыбкое, тревожное. Словно в отражении проступал не он — а тот, кем он был раньше. До всего. До неё.

"Какой ценой?" — снова и снова звучал этот вопрос в его голове.

Гнев, который недавно кипел в его крови, медленно угасал, оставляя после себя пепел. Ревность, выжигавшая изнутри, теперь казалась больше не силой, а слабостью. А вместе с ними в нём зрело чувство, которое он не хотел признавать. Сожаление. Горькое, вязкое, непрошеное.

Он не знал, что именно вызывало эту боль. То ли её слёзы, которые он всё-таки увидел, несмотря на то, как она старалась скрыть их. То ли её голос, дрожащий, но упрямый. Или, может быть, взгляд — не наполненный страхом, как раньше, а разочарованием.

Он вновь посмотрел на город. Такой огромный, такой чужой. Он когда-то управлял им с уверенностью, будто всё под его контролем. А сейчас... он не мог контролировать даже то, что происходило в его собственном сердце.

Он сделал шаг назад, поставил бокал на стол, и прошёлся по кабинету, будто ища опору. Но никакие стены, никакие книги, ни оружие, ни деньги не могли дать ответ на вопрос, который стал грызть его изнутри:

"Что, если она теперь с ним не потому, что хочет, а потому что боится уйти?"

И вдруг всё то, чем он так гордился — сила, власть, умение брать то, что ему нужно — показалось ему бессмысленным, если он не может быть для неё тем, к кому она вернётся сама. Без страха. Без боли.

И в этой тишине, среди кожаной мебели, стекла и камня, Ли Вей впервые за долгое время почувствовал себя уязвимым.Особняк погрузился в тишину. Ветер шевелил тяжёлые шёлковые занавеси, и тусклый свет фонарей из сада мягко скользил по мраморному полу. Стук каблуков эхом разносился по пустым коридорам, пока Ли Вей шёл к себе в кабинет. Он открыл тяжёлую дверь и зашёл внутрь, не включая основное освещение — только настольная лампа на массивном столе разлила золотистое сияние, отбрасывая мягкие тени на стены, украшенные древнекитайской живописью.

Он молча подошёл к бару, встроенному в стеллаж у стены. Вытащил оттуда бутылку выдержанного виски, налил себе в хрустальный бокал. Звук льющейся жидкости был почти успокаивающим. Ли Вей сел в кресло у окна, закрутил бокал в руке, наблюдая, как янтарная жидкость медленно кружится в стекле.

Он сделал глоток. Горечь обожгла язык, горло, но это было то, что ему сейчас нужно.

Молчание кабинета будто давило на него, и в этой тишине он, наконец, позволил себе думать. О ней.

О Еве.

Он нашёл её. Вернул. Удержал.

Всё шло по плану. Холодному, расчётливому, как он привык. Он добился своего. Он победил.

Но… почему тогда это не похоже на победу?

Ли Вей сидел в тишине, будто замкнутый в собственном убежище, где даже стены не могли заглушить шум его мыслей. Он медленно закрыл глаза, позволяя себе ненадолго отвлечься от реальности. Спинка кожаного кресла мягко приняла его спину, но это не приносило ни облегчения, ни покоя. Его тело было расслаблено, а вот разум — сжат, как пружина, готовая взорваться.

Перед внутренним взором возник её образ — не тот, где она улыбается в саду, не тот, где спорит с ним, полная огня и жизни. Нет.

Теперь перед ним стояла совсем другая Ева. Испуганная. Разбитая. С опущенными глазами и дрожащими пальцами. Она больше не сопротивлялась. Не кричала. Даже не пыталась убежать. Она просто… сдалась.

Но не ему.

Она сдалась обстоятельствам.

Безысходности. Его власти.

Он помнил, как крепко сжал её запястье, когда она пыталась удержать его, остановить. Как её кожа побелела под его пальцами. Помнил, как она резко вдохнула от боли — не закричала, нет, — а просто посмотрела на него… тем самым взглядом. Пустым. Тихим. Мёртвым.

В машине, когда она сидела рядом — притихшая, с каменным лицом, — он бросал на неё взгляды, надеясь увидеть хоть что-то: страх, гнев, слёзы. Хоть что-то, что бы говорило, что она ещё жива внутри. Но она смотрела в окно. Будто его не было.