Переллум. Герой Погибели.

Глава 4. Город Марго.

Под карканье одинокого и статного ворона, взлетевшего с ветки тоненького деревца, что росло у нас в саду, моя фигура незаметно вынырнула из дверей особняка, оказавшись на улице, а следом и на городской площади. Заранее нацепив на лицо маску, в которой обыкновенно ходил по делам Оливер, и накинув на себя плащ, я медленно, несколько вальяжно прохаживался меж рядов цветочных прилавков, рассматривая гроздья разноцветных ягод. Это был день начала весны, и весь город был напоен её тонким духом и ароматом. На мостовой блестели капли недавнего дождя. В лицо мне дышали пар и запах цветов. Доносились суетливые звуки человеческой жизни. Из окон, распахнутых на только-только становящийся тёплым ветерок, слышался звонкий девичий смех, хохот подростков, голоса мужчин. А вдалеке, в небе, тихо щебетали птицы, знакомясь вновь с солнечными деньками приходящей весны. Дивное утро. На губах блуждала отрешённая улыбка, мысли были далеко. Да, хорошо. Совсем не плохо.

В последние годы мне очень полюбились такие утра. Они были свидетельством моего труда как герцога, созидателя, а не убийцы, свидетельством торжества жизни над смертью, и... величайшей памятью о человеке, благодаря которому я и полюбил жизнь... людей, этот город...

Я люблю этот город. Люблю его стены, люблю его дома, люблю его рынки. Люблю людей, что ходят по отреставрированным улочкам, люблю нелюдей, что опасливо опускают свои настрадавшиеся взгляды. Люблю приезжих, с интересом оглядывающих забитые товарами прилавки, люблю горожан, с надеждой глядящих в новый день. Люблю его достоинства, его нравы. Люблю его никем непознанные секреты и жестокие тайны, люблю невинные детали и пугающие подробности. Люблю его страдания. Люблю его счастье. Люблю его природу. Люблю всё, что делает его городом, люблю всё, что связывает меня с ним.

Я моргнул — вокруг руины, сплошные развалины, догорающие угольки, люди, все из которых болезненного вида дети, что смотрят на меня с опаской и даже страхом. В их глазах не надежда, а предощущение приближающейся смерти. И ещё тоска по исчезнувшему уюту, по давно забытому покою, по щемящей сердце мечте. Тогда мне были неведомы эти взгляды, нынче же... я боюсь их больше, чем собственной кончины.

Прошло несколько часов с того момента, как я покинул особняк и мне в голову стали лезть всякого рода размышления, ностальгические, неприятные, философские — всякие. Пройдя дальше по улице, я приметил уличного торговца фруктами с раскрытой корзиной, в которой перекатывались клубни граната. Он взглянул на меня из-под навеса, его впалые глаза недоверчиво сощурились на выпавшем из капюшона локоне моих волос, и выражение лица у него было такое, будто в подозрительном мне он увидел что-то недоброе или как минимум знакомое, непременно требующее внимания. Однако стоило его молодой и милой жене его окликнуть, как он выпрямился, и на его губах заиграла искренняя улыбка, с которой он мне поклонился, заговорщически подмигнув. Я кивнул ему в ответ.

Этого торговца фруктами звали Эрнестом, и он был одним из немногих выживших после войны Трёх Государств жителей этого города и одним из первых моих подданных. Да, он был одним из тех детей, в чьих глазах отражался страх. Хотя тогда я не придавал большого значения жизням простых людей, имена тощих мальчишек и девушек, моих ровесников, отчего-то отложились в моей памяти. Их было-то... всего ничего. Человек тридцать, тридцать пять. Слишком мало даже для мелкой деревушки, не то что для большого города, некогда богатого и процветающего...

У Эрнеста была удивительно забавная привычка пить во время работы молоко, причмокивая губами так громко, что было слышно на соседней улице. Кажется, Оливер всегда напрягался, только заслышав этот звук.

Увы, но жить Эрнесту оставалось недолго: он умрёт завтра утром в страшных мучениях. Язвы, которыми его тело полнилось ещё в юности — отчётливо видел я сквозь одежду — и опухоли, захватившие его внутренности, почти наверняка прикончат его до рассвета. Печальное зрелище. Видеть, как иссыхают и медленно обращаются в пыль твои знакомые, в самом деле печальное зрелище. Увы, мне ничем ему не помочь: любое моё прикосновение может убить его прямо здесь, прямо на этом месте, прямо сейчас. Люди такие хрупкие существа...

"Впрочем, неважно..."

В пару мгновений улыбка сползла с моего сокрытого маской лица, будто судьбы маленьких существ, действия которых априори не могли привести к сколько-нибудь заметным результатам, были способны тронуть струнки моей души. К своему стыду, я не мог оспорить обыкновенно чуждое мне сочувствие и солгать, опровергая собственные слова. Кроме того, мне было несколько стыдно за свою беспомощность и невозможность хоть как-то помочь старому знакомому.

Я вытащил из кармана подписанный как подарок мешочек золотых монет и спрятал в одной из корзин, убедившись, что никто не заметил моего движения и что владелец прилавка непременно найдёт оставленный мной небольшой клад: вдове, что будет в одиночку растить своих детей, пригодятся эти деньги.

После этого жеста, натянув лёгкую улыбку, похожую на горькую усмешку, я двинулся дальше, вглубь городской площади, из которой доносились восклицания купцов, съезжавшихся в Марго со всей округи и выкрикивавших названия товаров, которые они могли предложить. Были здесь купцы и иностранные, зачастую — замечал я за ними изредко —высокомерные в своём мнимом превосходстве и лицемерно улыбающиеся по рациональным причинам. А сопровождали этих торговцев наёмники, нередко лихие и своевольные, чем могли вызвать проблемы как у мирных жителей, так и у своих нанимателей.

К слову о проблемах...

Не прошёл я и двух десятков шагов, как позади себя я сначала заметил юного жителя пустыни, в страхе бегущего от кого-то, бряцая цепью на ноге, а следом за ним — его преследователей, четверых рослых и вооружённых мужчин с грубыми лицами. Отойдя в сторону, скрывшись в тёмном и просторном зазоре меж прилавков и домов, где стояло несколько десятков бочек и где был узкий проход на другую улицу, я молча наблюдал за развернувшейся сценой, несильно заинтересованный в происходящем.